Перейти к публикации
Podvodnik

Жизненные истории, придуманные и нет

Рекомендованные сообщения

«Разные». ©Гектор Шульц

- Димка! Димка, привет! Ты? – коренастый мужичок в добротной косухе, потертых джинсах и пыльных ботинках на толстой подошве бросился в сторону другого мужчины, одетого в серый костюм, идеально белую рубашку и легкие кожаные туфли, до блеска натертые кремом. Тот удивленно закрутил головой и, увидев бегущего к нему человека, нахмурился, словно пытаясь вспомнить, где он слышал этот голос. – Димка!
- Лёва? – Дмитрий Александрович забыл, когда его звали Димкой. Словно это было в прошлой жизни. – Лёва Гутман?
- Ага, - радостно улыбнулся мужичок, заключая Дмитрия в крепкие объятья. – Лёва Гутман собственной персоной.
- Ты меня как узнал-то? – Дмитрий улыбнулся, когда Лёва отошел в сторону, чтобы осмотреть друга внимательным взглядом, в котором сквозила смешинка. – Сколько прошло? Тридцать, тридцать пять лет?
- Ты погоди вопросами заваливать, - Лёва легонько ткнул Дмитрия в плечо. – Дай насмотрюсь на тебя. Ладный, как с картинки.
- Старею, - ответил Дмитрий и, охнув, взял Лёву под руку. – Торопишься? Может по кофе?
- Кофе?! – фыркнул Лёва и поднял вверх большой палец. – Пиво, брат! Водку или виски днем пить варварство, а вот пиво – самое то.
- Ладно, - Дмитрий пожал плечами и осмотрелся. Неподалеку виднелась вывеска сети ресторанов «Старый бык». – Может, туда?
- А пойдем. Какая разница куда, главное с кем,- ответил Лёва и вразвалочку двинулся в указанную сторону.

Чуть позже они сидели на летней террасе ресторана и неспешно потягивали чешское пиво. С холодной кружки сбегала влага, а пена была такой воздушной, что казалось, даже маленький порыв ветра тут же унесет её к голубому небу.
Дмитрий улыбался и рассматривал старого одноклассника Лёву Гутмана, а тот платил товарищу той же монетой. Через какое-то время, когда пиво в кружках уменьшилось на четверть, Дмитрий наклонился к Лёве и спросил.

- Так, как ты узнал-то меня?
- А чего тебя узнавать, - фыркнул Лёва, с наслаждением делая глоток. – Ты вообще не изменился. В школе ты был весь чистенький, прилежный, даже писал контрольные без ошибок. Говорю же, как с картинки. А я? Что я? Изменился или нет? Правду говори!
- Немного, - улыбнулся Дмитрий, разглядывая татуированные руки Лёвы, короткую бородку с проседью и усталые, но довольные глаза. – Руки, смотрю, разукрасил.
- Э, брат, - вставил Лёва, - это летопись моей жизни. Каждый рисунок ценен. Видишь эту?
- Вижу, - кивнул Дмитрий, рассматривая маленькую лягушку с карикатурными глазами, один из которых косил внутрь. Лёва рассмеялся и отхлмордал пива.
- Первый рисунок дочки и моя первая татуировка. А потом как понеслось, Димка… Только держись, - ответил он и принялся тыкать пальцем в другие нательные шедевры. – Эта вот после её первого слова. А эта, когда я с парашютом прыгнул. Эту на фестивале в Лондоне набил. А эту просто так. Картинка понравилась.
- Красиво, - улыбнулся Дмитрий, вспомнив, каким сорванцом в школе был Лёва. – Ты и в школе любил веселиться.
- Это ты про урок химии, когда я Петру в портфель кислоту вылил? – Лёва поперхнулся пивом и громко рассмеялся. – Да, было дело. Ох и всыпали мне дома родители, когда кто-то пожаловался. А мне что? Главное, что весело. Ну, купил я ему новый портфель, поработав месяц у отца, а радость-то, вот она, и её не купишь, Димка. А помнишь, как я физруку нашему гнездо осиное в стол засунул? Вот воплей-то было!
- Помню. Тебя еще выгнать хотели из школы, - хмыкнул Дмитрий, делая осторожный глоток. Пива в его кружке было больше половины, а вот Лёва свое почти допил.
- Ха. Выгнать… Ума много. Ладно, я тогда признался, что поступил некрасиво. Потом после уроков ему помогал порядки наводить и мячи убирать. Зато сколько воспоминаний. Эх… Слушай, Дим. А чего это мы обо мне только? Давай сам рассказывай. Что, где, когда? Женился?
- Нет, - Дмитрий покраснел, но Лёва весело хлопнул его по плечу и мужчина продолжил. – Некогда было. Школу я закончил с отличием, медаль получил и в университет. На экономический.
- Это да. Всегда ты умным был, Димка. А еще контрольные не давал списывать, - Лёва показал другу язык и покачал головой. – И что? После университета не нашел себе жену? Не верю, Димка.
- Ну. Это твое право. Но это правда. После университета я сразу распределение получил хорошее. На завод устроился младшим экономистом. Работал много, меня заметили, - ответил Дмитрий, машинально посмотрев на часы. – Через год старшим стал. А еще через пять лет начальником. А дальше сам знаешь, перестройка, проблемы… много всего было. Повезло устроиться к одному местному предпринимателю, который сеть ларьков держал. Года через три вместо ларьков он магазины открыл, а я стал управляющим. Учился, работал, кого-то подменял, что-то записывал. Опять учился. Хозяин магазинов меня своему другу порекомендовал. Тот в Сибири газом собирался заняться. Я согласился, потому что достиг своего потолка, а нового хотелось. В итоге там и работаю.
- О, как, - присвистнул Лёва. – А кем?
- Коммерческий директор «СибГаза», - улыбнулся Дмитрий. Лёва уважительно покивал головой и, подняв руку, попросил официанта повторить заказ, но Дмитрий отказался.
- Ты чего это? – не понял Лёвка, придержав официанта за локоть. – Не годится. Мы сколько не виделись? Много! Еще две кружки пива и гренок с чесноком.
- Лёв, - протянул Дмитрий, но школьного товарища было не остановить.
- Я Лёва уже сорок пять с лишним лет, - веско ответил он. – Обижусь, Димка!
- А чего ты на встречи выпускников не приходишь? – парировал Дмитрий, заставив Лёву рассмеяться.
- А чего я там забыл? Дела у меня. Это ты после школы по дорожке своей мечты пошел, а я болванить начал. Отец ругался, а мне хоть рыбой по щекам. Говорю – «Гулять буду. Устал от учебы». Он поскреб-то лысину и согласился. Я тогда с норовом был.
- Помню, - кивнул Дмитрий и поблагодарил официанта, который поставил перед ним еще одну кружку пива и тарелку с гренками. Рот тут же наполнился слюной, и они с Лёвой десять минут посвятили веселому хрусту. А когда закончили, Лёва продолжил.
- Отец-то мой директором овощебазы был, помнишь? – сказал он, расстегивая куртку. Дмитрий улыбнулся, заметив на шее Лёвы внушительную золотую цепь с амулетом в виде звезды Давида. – Вот. Я-то, глупый, думал, что он меня к себе заберет, когда я нагуляюсь, а вот шиш. Я же в восемнадцать женился.
- Шутишь? – удивился Дмитрий, но Лёва покачал головой.
- Какие шутки? Все серьезно. Эллу помнишь?
- С одиннадцатого «Б»?
- Ага. Смугленькая, тоненькая, тихая, как речка в летний день. Я за ней с седьмого класса увивался. А тут она вдруг погулять согласилась. Короче, Димка. Женился я в восемнадцать лет. Родителям ничего не сказал, а с Эллой расписался тайно. Такой вот я дурак был романтичный, - хохотнул Лёва. – Привел я Эллку домой, родителей перед фактом поставил, а отец такой кулаком по столу как бахнет. И говорит, иди, мол, сынок, работай. Теперь у тебя семья, ты её и обеспечивай. Мать в слезы, а отец непреклонен. Ну да ладно. Пришлось вертеться. Я и грузчиком побыл на мясокомбинате, и машину водил, и в мастерской крутился. Голодно было, но весело. Элла у меня молодец, поддерживала, не бурчала на ухо, когда я домой под утро приходил и спать ложился. Так, через полгода очередь на комнату подошла. Тут отец опомнился, похвалил, что я не струсил, и к себе на базу забрал. На самую мелкую должность, представляешь? Я полы мыл вечерами, а днем, отоспавшись, в мастерской работал. В общем, ушел я от отца через пару месяцев. Сказал, что сам решу, как мне жить. Он умный у меня был. Только усмехнулся, в матрас залез и зарплату месячную дал на поддержание штанов. А я что? Я взял. Какой дурак от денег откажется. Жили мы, значит, с Эллой в комнате и не тужили. Она на курсы парикмахеров пошла, а я продолжал в мастерской ошиваться. Иногда наших встречал. Петра, кстати, видел. Он ко мне машину приезжал чинить. Толстый стал, Димка, не узнаешь. А потом тоже… перестройка и все дела. Остались мы с Эллой без работы и с пустым холодильником.
- Да, веселого мало было, - кивнул Дмитрий, делая глоток. Пиво наполнило голову приятной тяжестью, а ласковое солнце создавало особую атмосферу. С удивлением, Дмитрий понял, что уже давно не сидел вот так в ресторане, потягивая пиво в два часа дня.
- А я что говорю. Ну, и не такие трудности были. Затянул я поясок-то и айда на поиски работы. Пока бегал и искал, Элла прически делала в парикмахерской. На её крохи и жили. Макароны варили, тушенку ели, чай, сухари. Тут знакомого встретил. Хулиганом был в старших классах. Мы с ним как-то серьезно подрались, а тут он аж обниматься полез. Сели, поговорили, рассказал я ему что и как, а он мне – «В машинах разбираешься? Будешь со мной из Берлина машины возить? Напарник нужен». Я и согласился. Работа была утомительной, но что делать. Пришлось ездить. А Элла меня дома ждала, как жена декабриста. Я приеду, день поваляемся, Антон звонит и снова в дорогу. Платил он хорошо. О, слушай, Дим. А ты же на гитаре играл в школе.
- Играл, - буркнул Дмитрий.
- Хорошо же играл, чертяка. Душевно, слезы аж из девок наших выжимал, - Лёва рассмеялся. – Я думал, ты певцом станешь, стадионы собирать будешь. А ты в экономисты, оказывается, пошел.
- Времени не было, Лёва. Работал допоздна, в дополнительные смены выходил. Отчеты, бухгалтерия, все на мне было.
- Это да. Работа она такая.
- А сейчас ты где? Также машины возишь?
- Чего? – Лёва улыбнулся и ласково погладил Дмитрия по руке, заставив мужчину покраснеть. – Теперь понятно, чего ты от пива отказался. Не, Димка. Давно я уже машины не вожу. Антон на чем-то попался и его отправили в холодные края лес валить, а я снова стал работу искать. А тут Элла мне идею подкинула. Говорит – «Ты же машины любишь? Так давай денег займем и свою мастерскую откроешь». А я что? Я согласился. Открыли. Потихоньку, помаленьку, со скрипом, но дело пошло. Люблю же я машины. Руки в масле, запах гаража, романтика. Да, такой вот я старый дурак. Но романтик. Днем машины чинил. Всякие ко мне приезжали. Здоровые в кожанках на дорогущих джипах, пенсионеры на «копейках», служивые на «Волгах». Всем чинил, а вечерами стал учиться музыке. На басу играл с ребятами знакомыми. В ресторанах иногда выступали, так не поверишь. За трехчасовой концерт я получал столько, сколько за день в мастерской. Но машины это святое, брат. Тут я душой отдыхал. Да и музыка была хобби. Потом желающих починить машины стало много. Я же на совесть делал. Пришлось людей набирать, потом вторую открыл, а там и третья мастерская подоспела. Оборудование закупил, обучил всех, брата двоюродного на финансы посадил. И все, Димка. Чем заняться старому романтику? Взял я Эллу, и поехали мы мир смотреть. В Америке были, статую эту знаменитую видели. Джаз слушали, виски пили. Ночами гуляли по Манхеттену, а днем отсыпались. На мотоциклах катались, я даже себе один купил, когда приехал. Весело было, Димка. И знаешь, я Эллу еще сильнее полюбил. Вот аж до хруста. Где мы только не были. В Европе были, на родину мою историческую тоже ездили. Рок в Берлине слушали. На китайскую стену поднимались. Вот где-то в Китае Элла животом округлилась. Приехали мы домой, а через три месяца Лизка родилась. Дочка моя. Тут уж хочешь не хочешь, а комнаты мало. Надо квартиру брать. Деньги были, да и мастерские работали. Купили с Эллой однокомнатную, обустроили и жить стали. Весело было, Димка. Долго можно рассказывать.
- И правда. Богатая у тебя жизнь, - тихо ответил Дмитрий, взглянув на часы. От внимания Лёвы это не ускользнуло, и он хлопнул себя по лбу ладонью.
- Прости, Димка. Ты же занятой верно. А я тут тебе на плечи упал, пивом пою и тараторю без умолку, - сказал он и, достав из кармана дорогой мобильный телефон, нахмурил брови. – Черта лысого тут поймешь в этой технике. Дим, ты номер свой скажи. Как будет время, заходи к нам. Я тебя с женой познакомлю. С дочуркой. Посидим, лясы поточим, а?
- С радостью, - Дмитрий продиктовал товарищу номер и записал его контакт в свой телефон. Его телефон был стареньким, но у Дмитрия не было времени, чтобы заниматься поисками замены. Он вздохнул и, подняв руку, позвал официанта. – Счет, пожалуйста.
- Э, нет, - встрял Лёва, беря официанта под локоть и протягивая ему зеленую бумажку. – Ты мой гость, а с гостя денег не берут. Сева, спасибо. Все на высшем уровне. Пожелания будут, пока я здесь?
- Пожалуйста, Лев Давидович. Все хорошо, но Анна Юрьевна просила уточнить насчет свежей рыбы, - улыбнулся официант, заставив Дмитрия открыть от удивления рот.
- Ох, блин. Забыл совсем, - Лёва покачал головой и записал информацию в телефон. – Будет ей рыба, Сева, так и передай. И вообще, если нужно что-то, звоните мне или Элле.
- Понял, Лев Давидович. Хорошего дня, господа, - официант удалился, а Лёва хлопнул Дмитрия по плечу.
- Чего ты рот открыл? Да, мой ресторан. У меня их много, - буркнул он. – Забыл сказать, что меня так американские рестораны вдохновили, что я решил сделать себе такой же. А я что? Сделал. Ладно, Димка. Пора мне. Завтра с женой на концерт идем. Какой-то там Джон приезжает, а она от него без ума. А я что? Вату в уши и посплю. Звони, как время будет! Посидим! У меня виски дома стоит как раз. Все случая ждет.
- Договорились, Лёва, - Дмитрий пожал товарищу руку и проводил его взглядом. Нет, Лёва Гутман не изменился. Он, как обычно, брал от жизни все.

Вернувшись домой поздно вечером, Дмитрий Александрович отложил в сторону дипломат с бумагами и, взяв из холодильника бутылочку пива, которая стояла там очень давно, прошел в зал шикарной трехкомнатной квартиры в центре столицы. В квартире было тихо.

Одиноко стоял большой плазменный телевизор, который обычно транслировал новости экономики. Одиноко стояла акустическая гитара, которую Дмитрию подарили коллеги, зная о его давнем увлечении. Одиноко висели странные картины на стене, которые стоили кучу денег, но считались очень модными. И одиноко стоял хозяин квартиры, обводя зал задумчивым взглядом. Затем, вздохнув, он открыл пиво, взял со стойки гитару и неуверенно поставил пальцы левой руки на гриф, после чего слабо провел правой рукой по струнам. Затем еще раз и еще. С каждым штрихом звук становился все увереннее, а улыбка на лице Дмитрия Александровича шире. Через пятнадцать минут он играл известную джазовую песенку и отбивал ногой такт. Это был первый вечер в жизни Дмитрия, когда он улыбался радостно и искренне.

  • Upvote 2
  • Like 1

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Все заумные разговоры наемных балаболок из новомодных ток-шоу в телеящике, что порядочность, отзывчивость и прочие душевные качества напрямую зависят от национальности, вероисповедания, профессии, уровня дохода конкретного человека, наличия высшего образования и т.д. и т.п. – чушь наиполнейшая.

В качестве аргумента вышесказанному приведу зарисовку из жизни. Итак. Зимушка-зима. На календаре минувшее воскресенье. Возвращаюсь с дачи после изнурительной чистки снега, выпавшего при затяжном и обильном снегопаде.

От дачи до стратегической многополосной автотрассы ведут две дороги местного значения. «Верхняя» - оживленная, асфальтированная и с миллионом светофоров. «Нижняя» - дикая и ни разу не чищенная, но в десять раз короче.

На распутье на секунду задумался, аки Иван-дурак из русской сказки перед дорожным камнем. Под седлом хоть и чистопородный японец, но не полноприводный внедорожник, однако. Зато в багажнике валяется большая лопата – весомый аргумент, если что.

Эх, была, не была, свернул на «нижнюю». В зеркале заднего вида мелькнул парнишка на легковом «корейце», который свернул вслед за мной. Что ни говори, а дурной пример заразителен.

- Не дрейф, парень, вдвоем прорвемся. Вытянем друг друга, не пропадем…

Едем осторожно, почти крадемся. Места дикие, глухие. Дорога скользкая, ледяной коркой покрытая. Колея глубокая. Можно руль бросить, машина сама идет как по рельсам. Только на гашетку резко не дави, чтобы в кювет не вылететь.

Ровно на «экваторе» - посередине пути из глубокого сугроба торчит задница «Форда Фокуса» словно поплавок из проруби. Задорненько так торчит, аж задние колеса в воздухе висят. А рядом стоит девушка лет 20-22-х. Жалкая вся такая, словно воробушек испуганный. Губы от холода синюшные… Стоит и трос буксировочный в руках держит.

Собрату-водиле помочь – дело святое. И неважно какого он пола, роду и племени. Сегодня ты помог, завтра тебе. Дорожное братство никто не отменял.

Включил «аварийку» и осторожно прижался к обочине, чтобы в соседнем сугробе не оказаться. Парнишка на «корейце» тоже «аварийку» включил и встал рядом.

Вышли, осмотрелись. Парнишка-доброволец - ровесник горе-водительницы. Мысленно окрестил его «студентом». Не знаю почему, но очень похож. Вида интеллигентного, одет опрятно, даже почти нарядно. Наверное, из гостей возвращается. «Студент» открыл багажник и вытащил МСЛ – малую саперную лопатку. Я незаметно усмехнулся и вытащил из машины свой аргумент – большую снеговую лопату.

«Студент» уважительно посмотрел на мой «снегоочистительный агрегат» и пошел рубить ветки, чтобы подложить под колеса «Фокуса». Я же надавил рукой на багажник «Форда».
«Фокусник» весело закачался на ледяной кромке дороги словно маятник. Понятно, сидит на брюхе, бедолага. Хуже не придумаешь. Сам не сдвинется и тянуть бесполезно, только глушитель оторвем или днище помнем.
- И как же Вас угораздило, любезная?

Девушка вытерла заплаканные глаза, шмыгнула распухшим носом и тихо залепетала.
- Два месяца как замужем. Хотела мужу приятное сделать. Поехала за курицей, чтобы в духовке запечь… он с хрустящей корочкой любит. А через дорогу мышка перебегала… Я испугалась и руль дернула…. и вот… Даже понять ничего не успела. Мышей очень боюсь… противные они…
- Давно за рулем?
- Месяц.
- А зачем на «нижнюю» сунулась?
- Хотела как быстрее, чтобы успеть пока муж с работы не вернулся.
- Давно стоим?
- Час… замерзла уже.
- Кому-нибудь звонила?
- Нет, я телефон дома забыла.
- М-де...

Эх, женщины-женщины?! Вот ведь дуреха! Ну, что этакого страшного может сотворить маленькая и перепуганная вусмерть мышка-полевка, которая в глубоком снегу какое-никакое пропитание себе ищет? Ведь внутри прочной четырехколесной железяки сидишь, которая для микроскопической мышки словно танк бронированный?! Реально, бабы – дуры! Причем, независимо от возраста, прости Господи. Мышку она испугалась?! Обхохочешься!

М-да… брать «Фокус» на буксир бесполезно! У моего «япошки» и «кореяки» студента трансмиссия автоматическая. Для них буксировка – гарантированная смерть! Потом эвакуатор в нашу глухомань вызывать и «вэлком» на замену «коробки передач» - доброе дело сотворить дороговато получится и экономически невыгодно. Извините, мадам, надо что-то альтернативное придумать.

Пока копошились со студентом и расчищали от снега фронт работ, мимо проехали две машины. Их водители, выпучив глаза и размазав носы о стекла, с любопытством посмотрели на текущую ситуацию и… покатили дальше.

Хрен с вами, «добрые люди»! Справедливость никто не отменял! Встанете раком посреди дикого леса и вам никто не поможет. Можете не сомневаться, будет! Когда именно, не знаю, но будет обязательно!

Рядом остановилась ржавая насквозь «ВАЗовская 5-ка» и к нам присоединился мужичонка лет 50-ти славянской наружности. Сразу видно, что работяга и звезд с неба не хватает.
- У меня резина лысая и без шипов. Не вытяну, но работать готов сколько надо.

Спасибо тебе, лишние руки не помешают. Не до утра же здесь колупаться. Надо дуру-девку из снежного плена вызволять, чтобы для молодого мужа любимую курицу успела приготовить, пока он с работы не вернулся.

Тянем, потянем, вытянуть не можем…

Мимо проехала «Газель» с двумя азиатами. На призывы помочь, никак не отреагировали. Ладно, урюки копчены, Аллах все видит, получите по заслугам от Всевышнего… только чуть позже.

Подкатила «Тойота» не первой свежести. Встала. Вышел кавказец лет 40-ка.
- На буксир не возьму, вариатор слабый (аналог АКПП), но готов копать снег и таскать руками.
Сказал с гортанным горским акцентом, как отрезал и полез в сугроб.

Тянем, потянем, вытянуть не можем…

Вдалеке показался дорогущий «Рендж Ровер Вог», за рулем мажор лет 20-ти, а рядом фрикаделька лет 17-18-ти в шиншилловой шубе. Даже руки не стали поднимать, мол все равно мимо проедет… Извини, парень, ошиблись.

«Рендж» за 150 тонн евров прижался к обочине. Парнишка в гламурной одежде оценив ситуацию, полез по колено в сугроб прямо в замшевых летних туфельках.
- Простите, автомат! Если спалю, отец меня убьет.

Его спутница в шиншилловой шубке вышла на дорогу и стала помогать горе-водительнице останавливать проезжающих.

Тянем, потянем, вытянуть не можем…

Едет новенький «Фольксваген Джетта», за рулем мужик лет 40-ка славянской наружности.
- Помоги, друг!
- У меня одежда чистая…
Бросил небрежно дежурную фразу через губу и поехал дальше. Ладно, чистоплюй хренов, кати себе дальше. Можно подумать, что у нас одежда на выброс…

Подкатил новенький внедорожник «Мерседес GL»… ориентировочно «ляма за 4-ре с горкой». Неслышно опустилось наглухо затонированное стекло и в окно высунулся типичный браток, чудом переживший дикие 90-е. Все лицо в застарелых шрамах, интеллектом не обезображено даже теоретически. Сейчас вероятно, бизнесмен или какой-то чиновник местного разлива. Как знать?!
- На буксир не возьму, машина только из салона и еще на обкатке, но помочь готов.
Вышел из уютного салона словно манекен из итальянского бутика, с ног до головы облаченный в авторские работы кутюрье-дизайнеров и полез в сугроб.

Тянем, потянем, вытянуть не можем… Но «Фокус» пару раз все же дернулся и даже на полметра продвинулся к дороге – уже что-то!

Ох, и трудная это работа – из сугроба тащить… нет, не бегемота! «Форд Фокус» весом в тонну с лишним. Да еще тащить так осторожно, чтобы бампера не оторвать и крылья не помять. Зачем молодой жене 3,14здюли от мужа получать?! Да еще в первые месяцы совместной жизни, когда самая притирка идет.

Едет «Ока» с надписью на борту: «Экспресс-доставка пиццы! Если доставим дольше 30-ти мин. после Вашего заказа, пицца бесплатно!»
Из машинки выскочил шустрый парнишка лет 25-ти в униформе.
- У меня минут 10-ть есть! Не будем терять время. Навались!
Улыбнулся от уха до уха и полез в сугроб.

Тянем, потянем, вытянуть не можем…

Мимо проехало очередное ЧМО на новенькой «Гранте». Проскочили два козла на «Рено Логан». И прошмыгнул хмырь на полноприводной «Субару». Все вышеперечисленные организмы дружно проигнорировали поднятые руки замерзающих девчонок.

Неожиданно остановились два гастарбайтера-азиата на убитой «ВАЗовской 4-ке» и ничего не спрашивая, молча включились в работу.

Облепив многострадальный «Фокус» со всех сторон, фактически на руках вынесли его на дорогу и поставили машину в ледяную колею на все четыре колеса.
- Все, девочка, езжай к своему мужу!
- Ой, а мне в другую сторону надо.

С шутками и прибаутками мы снова облепили машину и, оторвав «Форд» от дороги, аккуратно развернули «Фокусника» на 180 градусов.
- Так годится?

Сделав доброе дело, отряхнувшись от снега, перепачканные, но довольные, все быстренько попрыгали в машины. Тут и там захлопали двери и мы стали разъезжаться.

А между машинами металась девушка, которая плакала и улыбалась одновременно.
- Спасибо вам! Оставьте телефоны, пожалуйста, я проставлюсь за помощь… Сниму столик в кафе… или давайте соберемся у нас на даче. С мужем познакомлю. Он у меня замечательный! Я курицу вкусно готовлю… с хрустящей корочкой. Ребята, оставьте телефоны…

Все лишь улыбались в ответ. В тот момент мы были все вместе – вояка не первой свежести и бандос, мажор с папиной кредиткой и гастарбайтеры, работяга и студент, доставщик пиццы и … да, какая разница?! Мы сделали общее доброе дело. И славяне и кавказец и азиаты и …

- Брось, ерунда! Когда нам понадобится помощь, остановитесь с мужем и вытянете…
- Остановимся! Обязательно остановимся и поможем! Обещаю! Честное слово! А меня Ирой зовут…
- Иришка, удачи тебе! На дороге встретимся!

Никто не оставил телефон, чтобы получить материальное вознаграждение за свою помощь. И это правильно, доброе дело не имеет цены.

Осторожно катясь по зеркальному льду, и глядя в зеркало заднего вида, как разъезжаются разные люди на разных машинах по цене и классу, я непроизвольно улыбался. Несмотря, что более часа провозился на морозе, мне было тепло и радостно. Ведь пока мы остаемся людьми независимо от уровня достатка, вероисповедания, профессии и т.д. и т.п. у нашей страны есть будущее.

И пусть хороших людей, готовых прийти на помощь сегодня было ровно столько же, сколько и равнодушных уродов, проехавших мимо, все равно, не так все плохо. Именно сегодня, как минимум на одного человека, готового остановиться на дороге и помочь ближнему, стало больше.

И дай Бог, чтобы готовых прийти на помощь стало больше не только на одну эту девочку, а все же на два человека… Ибо, есть уверенность, что не даст эта девочка Ира своему мужу проехать мимо тех, кому понадобится помощь…

Значит, соотношение отзывчивых и равнодушных уже не 50 на 50, а есть перевес! Пусть небольшой, но он есть. И это радует…

Алекс Сидоров http://www.proza.ru/2012/02/08/1739

  • Upvote 7

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

А вокруг свирепствовало лето. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днём, светом, теплом и жизнью.

С которой Виталий уже прощался. Петляя между деревьев, падая, поднимаясь, снова падая, крепко сжимая в руках фуражку, он бежал вперёд, туда, где решил встретить смерть: к маленькому озерцу, затаившемуся в глубине леса. Ему была знакома каждая тропка, каждый кустик, каждый камень. С детства вместе с друзьями они устраивали здесь свои «тайники», играли, ходили за грибами, собирали ряску в озере.
Над головой просвистела очередь.

Виталий невесело усмехнулся: «не самый плохой вариант, умереть там, где вырос. Жаль только, никто никогда не узнает, что я буду лежать недалеко от родного дома». Солнечный луч упал на запыленный китель и зеленые кубики в петлицах засверкали. Кажется, ещё совсем недавно бравый лейтенант – пограничник принимал вверенное ему подразделение. Ещё недавно он ловил на себе восхищённые девичьи взгляды, маршируя со своими солдатами по улицам города.

Ещё одна очередь и резкая боль в ноге.
Он со стоном рухнул, потом, схватившись за ствол молоденькой берёзки, поднялся и, волоча простреленную ногу, упрямо двинулся вперёд.
«Живым я не дамся».

Последний патрон он оставил не себе, а навсегда успокоил одного из тех, кто, изредка стреляя, шёл следом. Поэтому сейчас он шёл к своей смерти, к озеру.
Кто мог подумать, что пройдут какие-то два месяца и уже не на границе, а в паре километров от родной деревни он во главе горстки оставшихся в живых бойцов будет сдерживать неумолимо движущуюся армаду. Противник шёл вперёд спокойно, уверенный в своей силе и непобедимости, в бессмысленности сопротивления, но он шел, накапливая ярость.

Эта ярость появилась уже в первые часы войны, когда часто совсем молоденькие солдатики с командирами, иногда чуть старше своих бойцов, будучи окружёнными, в ответ на предложение сдаться шли в первую и последнюю в жизни рукопашную. Когда танкисты, расстреляв боезапас, направляли свои машины просто вперёд, на врага, стараясь раздавить всё, что можно, пока не подбили. Когда летчики, не раздумывая, шли на тараны, а артиллеристы выводили пушки на прямую наводку и, не скрываясь, расстреливали в упор танки и бронетранспортёры.
Когда защитники в дотах прекращали сопротивление только будучи залитыми пламенем из огнемётов. Когда даже раненые оставались в поле с гранатой в руках и подрывали себя и тех, кто их окружал.

Растерянные, не понимающие, что происходит, часто без приказов и без какого-либо командования вообще, эти непонятные солдаты и офицеры дрались до последнего. Дрались, зная, что впереди нет ничего, дрались даже в ответ на предложения жизни.
Они, бесспорно, были ненормальными, непредсказуемыми и очень опасными, эти страшные русские, враг не понимал, что они собираются делать в следующую минуту и как с ними вообще нужно воевать, вот это и вызывало ярость.

И сейчас она нашла выход. Потрепанной роте гитлеровцев повезло: после тяжёлого боя им удалось захватить окопы, в которых, уже привычно, остались только убитые. Но отступление выживших солдат остался прикрывать, невероятно, их командир. Это была удача. Это была награда судьбы за их страх. Теперь это была дичь. И они устроили охоту.
Над головой опять просвистела очередь.
«Играют со мной, сволочи, ну ничего, осталось совсем немного, сотня метров».
Они, громко смеясь, шли цепью по лесу. Они знали, что за ним уже нет ни одного солдата противника. Передовые части прорвали оборону и стремительно продвигались вперёд. Поэтому они могли насладиться охотой на офицера, они нашли выход ярости.

Они разговаривали и смеялись, но при этом вздрагивали от малейшего громкого звука, смех был попыткой заглушить страх. В глубине души каждый из них боялся того, что этот лейтенант сейчас развернётся и пойдёт в рукопашную или метнёт гранату. А может, и мину, или ещё что-нибудь. За два месяца непрекращающихся боёв они стали понимать, что здесь, в этой стране, война ведётся не по правилам. Здесь стреляет всё, даже деревья.
Ещё одна очередь и Виталий упал: прострелена вторая нога.
За спиной раздался громкий смех.

Они видели, как офицер пополз к озеру, и радовались его беспомощности. Дичь оказалась в ловушке, охотники уже предвкушали наслаждение добычей, как вдруг.
На глазах изумленных гитлеровцев лейтенант со стоном столкнул себя в воду и, держась за какую-то корягу, разгоняя ряску, поплыл.
«Вот и всё, добраться до середины и конец».
Виталий вспомнил, как у них в деревне ходили легенды о том, что здесь, в самом глубоком месте живёт злобный водяной, с радостью утаскивающий любого, кто имел неосторожность даже просто шагнуть в его владение.

Сзади раздавались удивлённые возгласы, кто-то побежал вокруг.
«Надеются там меня встретить, не дождётесь. Ну что, водяной, я к тебе, если ты есть – принимай гостя. Прощайте все».
Он увидел черную воду, мелькающих рыбешек и, уже теряя сознание – огромный ком водорослей, словно протягивающий к нему свои щупальца.
Оттолкнутая коряга поплыла дальше, а в центре озера тихо покачивалась на воде выгоревшая, грязная фуражка с ярко-зелёным околышем.
***
- Вот доверься тебе, растудыть твою в берёзу, - недовольный голос был похож одновременно на шелест листьев и скрип дерева.
- Сосед, пошто бузишь, всё получилось, аки…- виновато проквакал собеседник.
- Аки каки, чуть парня не угробил, икра лягушачья, мы о чём договаривались, а ты что натворил? Благо, не сильно он нахлебался-то.
- Вот только обзываться не надо, сам прошляпил и неча не меня вину перекладывать. Что так долго их запутывал, не мог пошевелиться, пенёк трухлявый?
 

 
 
223
rating-cell-minus-disabled.gifrating-cell-plus-disabled.gif
А вокруг свирепствовало лето. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днём, светом, теплом и жизнью.

С которой Виталий уже прощался. Петляя между деревьев, падая, поднимаясь, снова падая, крепко сжимая в руках фуражку, он бежал вперёд, туда, где решил встретить смерть: к маленькому озерцу, затаившемуся в глубине леса. Ему была знакома каждая тропка, каждый кустик, каждый камень. С детства вместе с друзьями они устраивали здесь свои «тайники», играли, ходили за грибами, собирали ряску в озере.
Над головой просвистела очередь.

Виталий невесело усмехнулся: «не самый плохой вариант, умереть там, где вырос. Жаль только, никто никогда не узнает, что я буду лежать недалеко от родного дома». Солнечный луч упал на запыленный китель и зеленые кубики в петлицах засверкали. Кажется, ещё совсем недавно бравый лейтенант – пограничник принимал вверенное ему подразделение. Ещё недавно он ловил на себе восхищённые девичьи взгляды, маршируя со своими солдатами по улицам города.

Ещё одна очередь и резкая боль в ноге.
Он со стоном рухнул, потом, схватившись за ствол молоденькой берёзки, поднялся и, волоча простреленную ногу, упрямо двинулся вперёд.
«Живым я не дамся».

Последний патрон он оставил не себе, а навсегда успокоил одного из тех, кто, изредка стреляя, шёл следом. Поэтому сейчас он шёл к своей смерти, к озеру.
Кто мог подумать, что пройдут какие-то два месяца и уже не на границе, а в паре километров от родной деревни он во главе горстки оставшихся в живых бойцов будет сдерживать неумолимо движущуюся армаду. Противник шёл вперёд спокойно, уверенный в своей силе и непобедимости, в бессмысленности сопротивления, но он шел, накапливая ярость.

Эта ярость появилась уже в первые часы войны, когда часто совсем молоденькие солдатики с командирами, иногда чуть старше своих бойцов, будучи окружёнными, в ответ на предложение сдаться шли в первую и последнюю в жизни рукопашную. Когда танкисты, расстреляв боезапас, направляли свои машины просто вперёд, на врага, стараясь раздавить всё, что можно, пока не подбили. Когда летчики, не раздумывая, шли на тараны, а артиллеристы выводили пушки на прямую наводку и, не скрываясь, расстреливали в упор танки и бронетранспортёры.
Когда защитники в дотах прекращали сопротивление только будучи залитыми пламенем из огнемётов. Когда даже раненые оставались в поле с гранатой в руках и подрывали себя и тех, кто их окружал.

Растерянные, не понимающие, что происходит, часто без приказов и без какого-либо командования вообще, эти непонятные солдаты и офицеры дрались до последнего. Дрались, зная, что впереди нет ничего, дрались даже в ответ на предложения жизни.
Они, бесспорно, были ненормальными, непредсказуемыми и очень опасными, эти страшные русские, враг не понимал, что они собираются делать в следующую минуту и как с ними вообще нужно воевать, вот это и вызывало ярость.

И сейчас она нашла выход. Потрепанной роте гитлеровцев повезло: после тяжёлого боя им удалось захватить окопы, в которых, уже привычно, остались только убитые. Но отступление выживших солдат остался прикрывать, невероятно, их командир. Это была удача. Это была награда судьбы за их страх. Теперь это была дичь. И они устроили охоту.
Над головой опять просвистела очередь.
«Играют со мной, сволочи, ну ничего, осталось совсем немного, сотня метров».
Они, громко смеясь, шли цепью по лесу. Они знали, что за ним уже нет ни одного солдата противника. Передовые части прорвали оборону и стремительно продвигались вперёд. Поэтому они могли насладиться охотой на офицера, они нашли выход ярости.

Они разговаривали и смеялись, но при этом вздрагивали от малейшего громкого звука, смех был попыткой заглушить страх. В глубине души каждый из них боялся того, что этот лейтенант сейчас развернётся и пойдёт в рукопашную или метнёт гранату. А может, и мину, или ещё что-нибудь. За два месяца непрекращающихся боёв они стали понимать, что здесь, в этой стране, война ведётся не по правилам. Здесь стреляет всё, даже деревья.
Ещё одна очередь и Виталий упал: прострелена вторая нога.
За спиной раздался громкий смех.

Они видели, как офицер пополз к озеру, и радовались его беспомощности. Дичь оказалась в ловушке, охотники уже предвкушали наслаждение добычей, как вдруг.
На глазах изумленных гитлеровцев лейтенант со стоном столкнул себя в воду и, держась за какую-то корягу, разгоняя ряску, поплыл.
«Вот и всё, добраться до середины и конец».
Виталий вспомнил, как у них в деревне ходили легенды о том, что здесь, в самом глубоком месте живёт злобный водяной, с радостью утаскивающий любого, кто имел неосторожность даже просто шагнуть в его владение.

Сзади раздавались удивлённые возгласы, кто-то побежал вокруг.
«Надеются там меня встретить, не дождётесь. Ну что, водяной, я к тебе, если ты есть – принимай гостя. Прощайте все».
Он увидел черную воду, мелькающих рыбешек и, уже теряя сознание – огромный ком водорослей, словно протягивающий к нему свои щупальца.
Оттолкнутая коряга поплыла дальше, а в центре озера тихо покачивалась на воде выгоревшая, грязная фуражка с ярко-зелёным околышем.
***
- Вот доверься тебе, растудыть твою в берёзу, - недовольный голос был похож одновременно на шелест листьев и скрип дерева.
- Сосед, пошто бузишь, всё получилось, аки…- виновато проквакал собеседник.
- Аки каки, чуть парня не угробил, икра лягушачья, мы о чём договаривались, а ты что натворил? Благо, не сильно он нахлебался-то.
- Вот только обзываться не надо, сам прошляпил и неча не меня вину перекладывать. Что так долго их запутывал, не мог пошевелиться, пенёк трухлявый?

«Так вот он какой, тот свет», - подумал Виталий, и, слушая невидимых спорщиков, боролся с желанием открыть глаза и посмотреть вокруг. Было одновременно и интересно, и страшно. Смущало то, что он все чувствовал – холод от мокрой одежды, боль в простреленных ногах и даже легкие щекотания за ухом какой-то очень активной букашки. Это было странно и непонятно. Немного поразмыслив, Виталий принял Соломоново решение – подождать, когда на него обратят внимание, а пока – просто слушать, тем более, кажется, спор разгорелся с новой силой.
- Фуражку сними, ворюга, перед головастиками пофорсить вздумал? Или пиявку самую жирную решил совратить? – ехидный смех, напоминающий треск сучьев был прерван возмущённым хлюпаньем.
- На себя посмотри, дубина, мхом покрытая, от твоей красоты все кикиморы из леса убежали, вот и бесишься, давно заметил, как на моих русалочек заглядываешься.
- Нужна мне твоя килька, - презрительно хмыкнул, как окрестил его Виталий, «пенёк», - ни фигуры, ни жирности, холодные, что караси, и глаза как выпучат, аж оторопь берёт.
- Такая оторопь, что целыми днями кружишься вокруг и всё отопыриваешься, - ехидно захихикал «жаб» (Виталий мысленно усмехнулся тому, как назвал второго спорщика).
Букашка, вероятно, решила, что ей за ухом неинтересно и самым наглым образом принялась копошиться в носу. Лейтенант невольно отвлёкся, и…
- Апчхи!
- Оклемался, - в голосе «пенька» послышались на удивление нежные нотки.
- Я же говорил, - самодовольно проквакал «жаб».
- Помолчи, сосед, ну как ты, сынок? – Виталию почувствовал, как еловая лапка медленно погладила его лицо, и открыл глаза.
Высоко в небе медленно кружил аист.
- Где я?
- Там, где и был, - хмыкнул «жаб».
- Я умер?
- С чевой-то вдруг? – лейтенант почувствовал, как встрепенулся «пенёк», - живой ты, мил человек.
- Но я же…- Виталий хотел повернуть голову, но та же еловая лапа ласково удержала её на месте.
- Не нужно людям нас видеть, сынок, уж не серчай. Не умер ты, сосед мой тебя из озера вытащил, а…
- А немцы?
- А эту нечисть я закрутил, заблудил и отправил мухоморы собирать, поди, и сейчас комаров кормят, - самодовольный смешок «пенька» заставил губы офицера растянуться в усмешке.
- Кто вы, - Виталий закрыл глаза. «Это сон, я умер и вижу сны».
- А ты не понял ешё? - проквакал «жаб», - ить меня ты первый из людей увидал.
- Я?
- Истинно, - подтвердил «пенёк».
- Вспомни, что ты видел последнее? – подключился «жаб».
- Я, - лейтенант наморщил лоб, - отпустил корягу и стал тонуть, рыбки, и всё, черная вода…
- Вот же молодёжь пошла, - прервало Виталия обиженное кваканье, - невнимательная и неуважительная, самого хозяина не заметил, а?
- Подождите, - в голове офицера пронеслись последние секунды: рыбки и огромный.., - да, я вспомнил, ком, большой ком водорослей и…

На землю что-то с грохотом упало, и разразился гомерический хохот. Казалось, смеялось всё: трава, деревья, даже букашка отвлеклась от изучения грязной щеки лейтенанта и тихонько захихикала.
- Всё правильно, сынок, только теперь это не просто ком, а ком в фуражке, - отдышавшись, с трудом просипел «пенёк».
- Подождите, - смутная догадка осенила Виталия, - но не может быть, неужели?
- Ужели – ужели, - добродушно квакнул «жаб», - я Водяной.
- А я – Леший, - проскрипел «пенёк».
- А я – охренел, - прошептал лейтенант и потерял сознание.
***
По лицу текла вода. Виталий вздохнул и очнулся.
- Слабый какой-то, выдюжит хоть? – словно издалека офицер услышал уже знакомый голос.
«Значит, не показалось».
- Не переживай, сосед, раз не побоялся свою жизнь за солдат положить, то и раны свои победит, он ещё у нас повоюет, - добродушно проскрипел второй собеседник.
- Оклемался? - на лоб бесцеремонно шмякнулось что-то мокрое.
- Спасибо, - лейтенант открыл глаза: над ним высоко в небе всё так же кружил аист.
- Вот и ладненько, - довольно пробурчал Водяной.

Виталий провёл рукой по лбу и снял комок водорослей.
- Не выбрасывай его, сохрани, он тебе поможет, ежели в воде окажешься, да и так, мало ли, война, она такая. Водица, она ведь очищает, смывает всё плохое, жизнь дарит, без неё всё живое сгинет, а коли попросишь хорошо, то она тебе и поможет. Не бойся её, лейтенант, понял меня, не бойся, никогда.
- Будет уже разлеживаться, скоро солнце зайдёт, а тебе ещё из лесу выти нужно, - вмешался Леший.
- Так немцы вокруг, выйду прямо к ним в лапы, - Виталию очень не хотелось шевелиться, от новых знакомых веяло каким-то очень старым теплом и спокойствием. Было так легко на душе, будто время повернулось вспять, и вновь трехлетний сорванец с разбитыми коленками оказался на коленях бабушки и, прижавшись ней, слушал её ласковый шёпот.
- Отогнали их, покедова отогнали, так что торопиться нужно. Уж извини, лейтенант, но мы тебя донести не сможем. Водяной на солнце ни в жисть не выйдет, а мне заказано прикасаться к людям, да и нас тебе видеть тебе нельзя, говорил уж.
- Значит, поползу, - улыбнулся Виталий.
- И поползёшь, - хмыкнул Водяной, вот, фуражку свою возьми, - на голову аккуратно сел головной убор.
- Оставьте её себе, спасибо за то, что спасли меня, - улыбнулся небу офицер, и, сняв с груди знак «Ворошиловский стрелок», положил рядом с собой, - а это вам, Леший, тоже на память.
- Уважительно, - хором согласились невидимые спасители, - берём.
- Ну, если, даст Бог, и вернусь живым, принесу вам водки, трофейной, - добавил Виталий, - и.., ай!

Еловая ветка больно хлестнула по лицу, а по руке ударила ракушка.
- Ты что несёшь, ась, мать твою в болото под трехрядку, - возмутился Водяной.
- Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, - поддержал друга Леший, - ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спасали, лейтенант, чтобы ты нам псалмы похоронные пел.
- Мне, знаешь, недолго тебя назад в озеро закинуть, как раз некому за пиявками и головастиками смотреть, расхулиганились совсем, спасу нет, - квакнул другой собеседник.
- Живым вернёшься, не сумлевайся, только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся.
- А по первости о своих солдатах заботу проявляющие, - добавил Водяной.
- Так что, поднимайся, - корни деревьев мягко обняли Виталия и перевернули на живот.
- Я не могу идти, у меня ноги прострелены, - офицер подтянул себя на метр и оглянулся, - за ним тянулась кровавая дорожка, - сами видите, землю кровью залил.
- А ты ползи, сынок, ползи, - проскрипел откуда-то сбоку Леший.

Виталий, превозмогая боль, подтянулся вперёд.
- Вот и ладненько, мне дальше нельзя, жду с водкой, лейтенант, и удачи тебе, - раздался голос Водяного.
- Спасибо вам ещё раз, - улыбнулся Виталий, и пополз.
Перед глазами плавали круги, голова гудела, как колокол. Каждый метр отдавался болью во всём теле. Но иногда казалось, будто ветки деревьев, трава, даже камни старались помочь продвинуться вперёд хоть на сантиметр.

А в ушах звучал скрипучий голос Лешего:
- Ползи, не останавливайся. Знаю, что больно, вижу, что кровью исходишь, поишь ею землицу. А так и должно быть, она ведь, землица – то, матушка наша и кормилица. Из неё мы все выходим, в неё и возвращаемся, в ней спасение ищем в часы невзгод, потому и не жалей кровушки своей, а уж матушка тебя отблагодарит. Страшно будет – прижмись к ней посильнее, попроси о помощи, укроет и защитит. Ей ить тоже больно от того, что сапоги чужие топчутся, что сынов молодых в смерть отправляют. И ждёт она избавления от нечисти лютой, потому ты её защитить должен, пред ворогом голову не склоняй, страху не поддавайся, боль терпи и ползи, лейтенант, ползи….
***
- … лейтенант, товарищ лейтенант.
Виталий поднял голову: над ним склонилось смутно знакомое лицо солдата.
- Товарищ лейтенант, очнитесь.
- Где я? – Виталий с трудом разжал пересохшие губы.
- У своих, - к раненому подошёл майор с окровавленной повязкой на голове, - наверное, в рубашке ты родился, лейтенант. Бойцы рассказали, что прикрывал отход и погиб.
- А я бы и погиб, - улыбнулся Виталий, - но меня спасли.
- Кто спас?
- Леший с Водяным.
- Врача быстро! – крикнул майор куда-то в сторону и склонился над офицером, - контузило тебя, дружок, сильно, но ничего, отправим в госпиталь, вылечишься.
- Никак нет, не контуженный я, а Леший с Водяным на самом деле были.
- Вроде и не пьяный ты…
- Разрешите, товарищ майор, - рядом с Виталием присел пожилой военврач со «шпалой» в петлицах, - так, так, всё ясно, носилки сюда, быстро. Как себя чувствуете?
- Отлично, товарищ капитан, только в голове шумит, и ног почти не чувствую.
- Он бредит, о каких-то леших с водяными рассказывает, - шепнул на ухо майор.
- Товарищ майор, - военврач встал, - такое пережить, тут не только леших, ещё и кикимор с русалками увидишь.
- Вот их не заметил, врать не буду, но Водяной жаловался, что у него пиявки с головастиками хулиганят, предлагал пойти к нему воспитателем, - прошептал лейтенант.
- Он ещё и шутит, - восхитились офицеры.
- Я серьёзно.
- Серьёзно он, на вот, герой, хлебни эликсира жизни, - почувствовав, как к губам прижалось горлышко фляги, Виталий сделал несколько глотков и закашлялся. Огненная жидкость приятно растеклась внутри и, уже засыпая, он услышал слова военврача, напомнившие скрипучий голос Лешего:
- Не переживайте, товарищ майор, раз не побоялся свою жизнь за солдат положить, то и раны победит, он ещё повоюет.
***
А вокруг свирепствовал август. Но яркое солнце с трудом пробивалось сквозь чёрный воздух, наполненный запахами гари, копоти, крови и мертвых тел. Их были сотни. Молодые и старые, рядовые и сержанты, офицеры и санитары. Изувеченные тела закрыли землю. По павшим, спотыкаясь, бежали новые цепи атакующих, а за ними ещё и ещё. Казалось, чья-то безумная рука толкает бойцов в убийственные наступления, заканчивавшиеся только одним – новым слоем мёртвых.

Это был август 42 года, а может - сентябрь, никто не знал, здесь не было времени, здесь были только непрекращающиеся атаки, изо дня в день, это был ад, это был Ржев. Бои шли третью неделю. Кровавые, бессмысленные бои за пару сломанных деревьев, бугорок, за стенку разбитого дома и развороченный колодец. За улицы, которые были только на картах. Дождей не было, но солдатские сапоги хлюпали по грязи: земле, перемешанной с кровью.
Измученные, оглохшие, с черными лицами, в потерявших цвет гимнастёрках, живые уже не понимали, где они на самом деле. Может быть, они тоже убиты, а продолжают атаковать и умирать вновь и вновь их тени?
Виталий крепко прижался к земле. Спрятавшись за телами, старший лейтенант осторожно выглянул: впереди свирепствовали пулемёты, очередная атака захлмордалась, выживших нет. Он оглянулся: его разведчики скрылись среди погибших. Теперь ждать вечера. Приказ был ясен – уничтожить пулемёты любой ценой, используя любые возможности и средства, не считаясь с потерями.
 

Офицер невесело усмехнулся: от его взвода осталось пять человек, тут и считать уже нечего, когда полягут во главе с командиром. Перед заданием они написали последние письма родным, попрощались друг с другом. Понимали – живым не вернётся никто. Может быть потом, когда-нибудь, историки разукрасят героизмом и патетикой этот непрекращающийся штурм, но сейчас его называли «ржевская мясорубка». Её ручка крутилась беспрерывно, жадно перемалывая в своём жерле всё новые и новые жизни, щедро забрасываемые туда чьей-то властной рукой.

Незаметно опустилась ночь. Где-то раздавались глухие стоны, предсмертные хрипы и тихие шорохи. Виталий подал знак, и они поползли, замирая при каждом блеске прожектора, сливаясь с землёй при каждом шипении осветительной ракеты. Их, замерших, невозможно было обнаружить в безумном сплетении мертвых тел. На это и был расчёт, на этом и держалась слабая надежда на то, что задание будет выполнено.
Пять солдат и командир, три пулемётных гнезда. По два человека на одно. Если первого убивают, второй завершает. У каждого по несколько гранат, но бросок возможен только один, второго шанса не будет.

Они скользили как тени. Пока не заметили. Всё ближе и ближе, уже можно было услышать приглушённые разговоры. Пока тихо. Может, судьба решила смилостивиться и подарить шанс тем, кто ещё две недели назад был полностью укомплектованным взводом лихих разведчиков, большая часть которых уже давно скрыта под грудами других тел?
Так хотелось в это поверить, в этот подарок судьбы. Вот раздался смех, кажется, совсем рядом, осталось пара метров, может, десять. Собаки. И тьму распороли яростные очереди.
Вперёд.

Первый бросок и пулемёт замолчал. Виталий рухнул на землю. В правом боку сочилась кровь. Ранен. Ещё несколько взрывов и замолчал второй пулемёт. Остался один, слева. Значит, там его бойцы не успели.
Старший лейтенант попробовал потянуться, и резкая боль пронзила всё тело. Сжав зубы, он, как ящерица, пополз к уцелевшему гнезду. Его нужно было уничтожить любой ценой, иначе завтра опять будут новые атаки, новые убитые, новая кровь.

«Ползи, не останавливайся. Знаю, что больно, вижу, что кровью исходишь, поишь ею землицу. А так и должно быть, она ведь, землица – то, матушка наша и кормилица. Из неё мы все выходим, в неё и возвращаемся, в ней спасение ищем в часы невзгод, потому и не жалей кровушки своей, а уж матушка тебя отблагодарит».

Казалось, вместе с кровью вытекали силы. Он замер, а рука коснулась земли, крохотного пятачка, чудом не укрытого под трупами.
«Страшно будет – прижмись к ней посильнее, попроси о помощи, укроет и защитит».
Взяв в горсть пропитанной кровью грязи, Виталий прошептал про себя:
«Спаси меня, матушка, и защити, если сможешь» и, резко вскочив, метнул гранату…
*
Белоруссия. Лето 1944.
А вокруг свирепствовали комары. Они были везде и всюду, казалось, жаркий июльский воздух состоял только из них – маленьких, пронзительно зудящих крылатых паразитов. Бойцы безуспешно пытались отмахнуться от этих злобных созданий, но не помогало ничего – ни ветки, ни табачный дым, ни цветочки пижмы.
- Да уж, - старшина с наслаждением затянулся и хлопнул себя по лбу, - вот же, напасть, прости меня Господи, спасу от неё нет.
- Завтра в бой пойдём, так одним своим видом немцев распугаем, - усмехнулся младший сержант с сизым носом, - это ж надо, как покусали.
- Смирно! – солдаты вскочили.
- Вольно, вольно, садитесь, - подошедший капитан присел у костра, - ну как настроение, боевое?
- Боевое, командир, как всегда, только вот эти гады маленькие совсем замучили, - младший сержант хлопнул себя по щеке, - вам-то хорошо, не трогают.
- А почему, кстати, товарищ капитан, - вмешался в разговор старшина, - про вас в роте легенды ходят.
- Как-нибудь расскажу, - Виталий улыбнулся, или Иван пусть расскажет, «сизоносый» с готовностью кивнул, - а мне пора, вызвали, так что будьте готовы, сами знаете.
- Знаем, знаем, - старшина затушил самокрутку, - раз вызвали, значит, скоро поползём.
- Скорее поплывём, впереди Неман, - поправил капитан и направился к штабу.
- Ну, рассказывай, - красноармейцы окружили Ивана.
Тот с достоинством затянулся:
- Мы с капитаном вместе с июня 41, от границы отступали. Я ему дважды жизнью обязан. Второй раз он подо Ржевом, сам раненый, меня вытащил. Нас от взвода только двое и осталось. Меня за тот бой «Отвагой» наградили, а командира – «Красной звездой», второй по счёту, первую дали за…
- Да погоди ты, сначала рассказывай, - перебил старшина.

Бойцы поддержали согласным гулом.
- Так я и рассказываю, - хмыкнул Иван, - первую «звездочку» ему дали за то, что остался прикрывать наш отход, летом 41. Если бы не он, всех бы перебили, или в плену бы сейчас баланду хлебали. Мы отошли через лесок небольшой и аккурат на наших вышли. Ну, доложили, как положено, так, мол, и так, взводный погиб геройски, а тут – мать честная, выползает он, весь мокрый, ноги в крови и бредит. Говорит, что его спасли Леший с Водяным.
- Мало ли что раненому могло привидеться, - недоверчиво хмыкнул один из бойцов.
- Мало не мало, а только тех немцев нигде не нашли, мы потом на позицию обратно вернулись, значит, он или сам их перебил, или помог кто. Вот за это к ордену и представили, что один почти взвод уничтожил. Я давно заметил, что хранит его сила какая-то. Он когда подо Ржевом меня тащил, всё шептал о земле, мне в руку тоже её положил и сказал просить помощи. Нас в батальоне как с того света встречали, похоронки уже отправили родным.
- А комары почему его не кусают? – сощурился старшина.
- А потому и не кусают, - Иван раскурил новую самокрутку, - что его Леший бережёт. Сам видел – наступил раз капитан на змею, поднял ногу – та и уползла, другого бы сразу ужалила. В воду заходит – ни одна пиявка не прицепится, тут уж без Водяного никак.
- Везучий наш капитан, - загудели бойцы.
- Он за это везение кровью платил, и жизнью своей, - поправил Иван, - говорят, будто наградили лесные хозяева его за то, что своей жизни не жалел, простых солдат спасая.
- Что правда, то правда, - поддакнул старшина, - наш ротный, хоть и молодой, а бойцам как отец, под пули зря не гонит и за спинами не прячется. Попомните мои слова, заберут его скоро у нас.
- А он не согласится, - улыбнулся младший сержант, - ему и в академию предлагали, и штаб полка, отказывается, говорит, буду со своими разведчиками и ни за что не…
* *

… уговорите, товарищ генерал, - Виталий стоял навытяжку, - учиться после победы время придёт, а сейчас солдат не брошу.
- Да пойми ты, башка еловая, тебе расти нужно, а ты в ротных сидишь, - генерал раздражённо сел, - такие офицеры у нас на все золота. Мне и комбат нужен боевой, и замкомполка.
- Спасибо за предложение, но я отказываюсь, - капитан стоял, не шевелясь.
- Сергеич, - комдив повернулся к заместителю, - вот объясни мне, почему так. Толковых офицеров танком с фронта не вытащить, а шелупонь всякая, что в тылах отсиживается, валом в академии просится.
- Потому и войну выиграем, что их с фронта не выманить, - пробурчал заместитель, и шепотом добавил, - вот только доживут ли они до победы…
- Что ты там бубнишь, - генерал повернулся.
- Я говорю, товарищ комдив, что пора знакомить разведку с заданием, - встрепенулся Сергеич.
- Твоя правда, значит так, капитан…
* *
На Неман упали последние лучи уходящего солнца. Наступала ночь, тишину нарушали только редкие всплески волн. С того берега доносились приглушённые команды и лязг оружия. Там готовились к утреннему штурму.
Бойцы, не обращая на уже ставшее привычным зудение, напряжённо вглядывались в темноту, с нетерпением ждали командира.
* *
- Удачи тебе, - комдив встал и пожал разведчику руку.
- Спасибо, разрешите идти?
- Иди, с Богом, да, кстати…
Виталий остановился в дверях и оглянулся.
- Какой будет твой позывной?
- Леший, товарищ генерал…, - и, улыбнувшись, капитан вышел.
* *
Тени беззвучно скользнули в воду. Шесть. Офицер и пять солдат.
Задание было простым – перебраться на другой берег и захватить дот (долговременная оборонительная точка – авт.) противника. По возможности, обеспечить прикрытие переправы.

Виталий оглянулся: никто не отставал. Самым последним плыл связист, толкая перед собой замаскированную под ком водорослей рацию.
«Ещё бы фуражку сверху», - улыбнулся своим мыслям капитан.
Вот уже и середина реки. Тишина.

Они тихо скрывались под водой и, проплыв несколько метров, выныривали на лишь секунду, чтобы набрать воздуха и опять погрузиться в царство Водяного.
«Водица, она ведь очищает, смывает всё плохое, жизнь дарит, без неё всё живое сгинет».
Перед глазами прошмыгнули несколько рыбёшек, а чуть впереди… Виталий не поверил своим глазам…
«А коли попросишь хорошо, то она тебе и поможет. Не бойся её, лейтенант, понял меня, не бойся, никогда».
Огромный черный, выделявшийся даже в темной воде, ком водорослей протягивал к нему свои жадные щупальца.

Капитан дернулся вправо, и тут же, где секунду назад была его голова, просверлив воду пузырьками, пронеслись пули.
«Заметили, сволочи. Спасибо, тебе, Водяной, спас. И помоги нам теперь, хозяин воды, очень нужна твоя помощь, очень».
Речную гладь рассекали лихорадочные очереди, вокруг плывущих пузырилась вода, изредка освещаемая сполохами осветительных ракет и прожекторов.

Офицер был спокоен, ныряя глубже, он ждал. И вот, погас первый прожектор, затем второй, замолчал один пулемёт.
О лихом командире разведроты не зря ходили легенды. Перед каждым заданием Виталий мог часами сидеть перед картой и думать, думать, как обойтись без крови своих солдат. Он не любил фразу «малой кровью». Кровь – это уже немало, потому без неё, если это возможно.

Вот и сейчас, заранее занявшие позиции на нашем берегу снайперы, целясь по вспышкам, спокойно и методично выбивали всё, что имело неосторожность светить либо стрелять. И в это же время, капитан был уверен, вторая группа, три неслышных тени, уже выбиралась на берег в ста метрах правее.
Его тройка отвлекала на себя внимание, а вторая – уже через несколько минут перережет глотки тем, кто затаился в доте.

Слева разгорелась бешеная перестрелка с обеих берегов. Виталий усмехнулся – второй взвод включился, как часы. Теперь всё внимание противника переключилось туда. Выбравшись на берег, капитан быстро посмотрел по сторонам: оба разведчика были на месте.
«Все живы, уже хорошо».
Иван, приложив руки ко рту, заухал, как филин. Из дота ухнуло в ответ.
- Связь мне, быстро, - прошептал офицер.
* *
- Разрешите, - радист вбежал в штаб.
- Ну, говори, - комдив с заместителем выжидающе посмотрели на солдата.
- Пришло сообщение от разведгруппы. «Потерь нет, Готовы. Леший».
- Ну, сукин сын, получилось всё-таки, - усмехнулся генерал, - Сергеич, готовь наградные, на всех.
* *

Апрель 45-го. Берлин.
Земля вздыбилась. Осколки и пули сыпались, как горох из мешка, прощупывая смертоносным металлом каждый метр зем­ли. Дым от снарядов и пыль в несколько минут накрывали всё вокруг.

Капитан и сержант с трудом добрались до будки и вбежали через сорванную дверь внутрь. Здесь было полно его солдат: спасались от губительного огня.
- Командир, тут место гиблое, - прошептал Иван, - если угодит снаряд, получится один на всех каменный гроб.
- Сам вижу, - кивнул Виталий, - что-то нерадостно нас здесь встречают, а, бойцы!
- Ну так, товарищ капитан, - с достоинством ответил старшина с рядом нашивок за ранения, - что нас с радостью встречать, знают – будем их е***.
Громкий хохот на несколько секунд заглушил звуки выстрелов и разрывов.
-Так, мужики, - офицер посерьёзнел, - отсюда надо выбираться, не дай Бог, накроет, останемся здесь, и победы не увидим.
- Подъём, бедолаги, хорош курить, - старшина взял в руки автомат, - командуйте, товарищ капитан.

Огонь был не просто плотным, а сплошным, стреляло всё. Из замурованных окон, бойниц, врытых самоходок, из воронок и наспех прорытых окопов летели тысячи смертоносных жал. Остатки некогда непобедимой армии сражались с самоубийственным отчаяньем, словно надеясь на какое-то чудо, которое произойдёт, если они смогут продержаться ещё несколько дней.

Но вместо этого артиллерия обрушивала на их головы десятки тонн снарядов, методично уничтожая всё, что могло послужить даже крохотным участком обороны.
Улицы и площади были густо покрыты ямами, разбитыми зенитками, пушками, танками и телами убитых.

Все понимали, что победа, вот она, рядом, в паре километров. Она изредка проявлялась сквозь клубы дыма огромным куполом, вернее, каркасом этого купола. Знаменитое на весь мир здание называли рейхстаг, но для тысяч солдат и офицеров, измотанных войной, это был дом Победы, это был символ мира, символ начала новой жизни.
- Командир, впереди пулемёт, метров сто до него. - шепнул Иван.
- Вижу, - Виталий выплюнул попавший в рот кусочек камня, - рассредоточиться!

Бойцы разведроты растворились среди подбитой техники и вывороченных глыб.
Лёжа на спине за метровым каменным обломком, бывшим когда-то стеной, и осматривая в бинокль здание справа, Виталий мысленно перекрестился и прошептал:
- А здесь ни земли, ни воды…
- Что, командир? – Иван повернулся к ротному.
Из раскуроченного окна дома метрах в двадцати показался ствол автомата.
- Я говорю, ни зем…- капитан резко вскочил и накрыл собой бойца.
Щелчок выстрела растворился в непрекращающемся грохоте боя.
- Мужики, ротного ранили!
-Уносите командира, санитаров сюда!
Это уже кричал старшина.

Как самую большую ценность, бойцы на руках унесли истекающего кровью офицера в подвал и бережно уложили на тут же снятые себя телогрейки.
- Командир, командир, - Иван, не скрывая слёз, стоял на коленях перед Виталием, - ты чего это собрался делать, меня в третий раз спас, я с тобой рассчитаться должен, нельзя тебе умирать.
- Ни земли, ни воды, - с трудом прошептал Виталий.
- Так сейчас найдём, сей секунд!
- Не надо, послушай, - каждое слово капитану давалось с огромным трудом, - обещай, что выполнишь.

«Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спасали, лейтенант, чтобы ты нам псалмы похоронные пел».
- Командир, я всё сделаю, ты только не умри, не первый раз по тебе пули скачут, выдюжишь, - сержант лихорадочно оглядывался: кроме обгоревших стен и бетона не было ничего: ни земли, ни воды.
- Помнишь тот лес, в 41, сможешь найти?
«Ты что несёшь, ась, мать твою в болото под трехрядку».
- Смогу, товарищ капитан, конечно смогу.

Виталий закашлялся, изо рта пошла кровь.
- Найди там озеро, небольшое оно, увидишь, положи на берег….
- Что, - Иван прислонил ухо к самым губам, рукой он открыл нагрудный карман ротного и достал превратившийся в камень комок речных водорослей. Не понимая, зачем он это делает, сержант приложил его к ране своего командира.
- Шнапса бутылку, а то неуважительно получится, обещай…

«Живым вернёшься, не сумлевайся, только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся».
- Верю, - с трудом прошептали окровавленные губы.
- Командир, товарищ капитан!
Но Виталий уже ничего не слышал.
***
А вокруг свирепствовало лето 1945 года. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днём, светом, теплом и жизнью.

На тихой глади небольшого лесного озера, покрытого ряской, медленно покачивалась грязная, залепленная тиной фуражка. Внимательный глаз мог ещё различить просвечивающийся околыш, когда-то бывший зелёным, и выглядывающие сквозь водоросли лучи красной звезды.

На берегу, недалеко от коряги тускло поблескивал потемневший от времени знак «Ворошиловский стрелок». Рядом лежала плотно закупоренная бутылка, на этикетке были уже ставшие привычными за четыре года войны немецкие буквы.
- Вот, шнапс, трофейный, как и было обещано, - тихо прошептал военный в выгоревшей форме, - извините, что так поздно. Ай!
Коряга неожиданно подпрыгнула и больно ударила по ноге. И тут же еловая лапа от души хлопнула по заду.
- Вы что творите, а? Больно же!
- Итить твою через дырявое коромысло, - булькнуло из под фуражки.
- Растудыть твою в едрить, Фома неверующий, - какой-то взбесившийся корень от всей души хлестнул по руке.
- За что?
- Напугал нас до икоты, у меня шишки со всех елок посыпались, - проскрипел голос Лешего.
- А у меня головастики чуть не померли, - квакнул Водяной.
- Да б***, да хватит, *** мать, - военный, закрыв лицо руками, пытался укрыться от беспрерывно тыкающей в лицо еловой лапы.
- И не матерись мне тут, ишь, моду взял сквернословить, - рявкнул Леший, - помирать он там собрался, нас переполошил, солдат своих нервничать заставил.
- Мы как тебе сказали – верь, башка твоя еловая, - поддержал соседа Водяной.
- Да верил я, правда, - прошептал Виталий, - просто тогда, подумал, всё, ни земли вокруг, ни воды.
- А водоросли, в них же и водица, и землица! - фуражка подскочила над озером, - отвернись, назад надену.
- Хорошо, солдат твой сообразил, - уже добродушно прокряхтел Леший, - ну ладно, сынок, спасибо тебе, уважил стариков, вернулся с победой и подарком, проявил уважительность.
- И за пастухов спасибо, - булькнуло из-под фуражки.
- Каких пастухов? – капитану очень хотелось обернуться, - я же никого… подождите… то есть?
- Ну, извини, - смущённо просипел хозяин леса, - ты как уполз, - сосед-то мой давай форсить в фуражке твоей, и так проплывет, и этак, то набекрень наденет, то на затылок, а уж вечерело, ну я и не стерпел.
- Вы привели сюда тех немцев? – давясь от сдерживаемого смеха, спросил Виталий.
- Вот догада, настоящий разведчик, - хмыкнул Леший, - так и было, привел я их к озерцу, а сосед тренировался честь отдавать, вытянулся толстобрюх, как на параде..

Офицер не стерпел и хохот вырвался наружу, вместе с ним хохотало всё, кажется, даже коряга всхлипывала от смеха.
- В общем, - закончил Водяной, - как увидали красоту мою, да в фуражке дареной, так и прыгнули ко мне, таперича за пиявками смотрят.
- А я всё понять никак не мог, куда немцы делись, ведь меня за то, что взвод один уничтожил, орденом наградили, значит, он ваш, сейчас сниму, - капитан потянул руку к ряду наград.
- Не спеши, - хором остановили его Леший с Водяным, - медали и ордена твои кровью политые, носи их с гордостью, заслужил, и ступай домой, знаем, что к нам зашёл первым, за то тебе наш стариковский поклон. Уважительно поступил. Но заждались тебя дома, поди. Иди, сынок, и спасибо тебе.

Виталий медленно шёл по тропинке, вслушиваясь в диалог за спиной:
- Ну, за победу!
- За неё, родимую!
- Наша водка лучше!
- Ну бузи, сосед, трофей из самого Берлину…
- Давай за нашего лейтенанта…
- Геройского, давай.
- Я капитан, - тихо поправил офицер, и, улыбнувшись, широко зашагал в сторону своего дома.

Эпилог.
В небольшом лесочке есть маленькое озеро. Местные говорят, спокойное это место, чисто вокруг, светло, грибник не заблудится, всегда выйдет к дому, если дети по ягоды сбегают, то родители не волнуются, ребятню комар не укусит Ходит легенда, что за порядком смотрят Леший с Водяным, они всегда помогают людям в благодарность за то, что давно, во времена большой и страшной войны лейтенант – пограничник проявил к ним уважительность.

А ещё говорят, что в озерце всё рыбёшки, головастики и пиявки плавают строем, потому что пасут их гитлеровцы, пропавшие здесь ещё летом сорок первого. И каждый вечер, как только заходит солнце, с берега озерца раздаются грустные немецкие песни, изредка прерываемые недовольным бульканьем и скрипом.

Автор: Андрей Авдей 

Источник: https://vk.com/four_ls

  • Upvote 1

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Жизнь и гибель двух «уродов».

 

Основано на реальных событиях, имена изменены

Я люблю кладбища. Кажется, я даже уже об этом писала. Там есть о чем подумать. Идешь тихо, смотришь на могилы и понимаешь, что за этими одинаковыми камнями и крестами – судьбы. Разные, неповторимые… Радости, беды, надежды, разочарования, любовь, ненависть… Кем были эти люди? Как жили? Как умирали? Хорошо, плохо? О чем мечтали?.. Бог весть…
Больше всего люблю сельские кладбища. И особенно весной. Рядом со смертью – рождение новой жизни. Пробуждается и поёт природа, греет солнце, щебечут птицы. И именно в этот миг чувствуешь, что смерти-то этой и нет. Просто открылась дверь, и ушёл туда человек. Куда? И что будет теперь с ним? Знает только Господь…
***
В этом году в нашей деревне меня опять туда потянуло.
У одной могилки сидела старушка. Кто у неё там – муж, сын? Посидела, перекрестилась и пошла куда-то. Рядом с другой очень деятельно копошились молодые мужчина с женщиной. Она рвала траву, он красил оградку. И о чем-то оживлённо и совсем не по-кладбищенски болтали. Когда я шла обратно, они тоже уже собирались. Женщина напоследок протирала фотографию на памятнике. А ее спутник зачем-то, тоже заботливо, пристраивал рядом на земле рюмку водки.
В тот день я случайно обратила внимание на одну могилу. Не потому что она была заброшенной и неухоженной – таких там много. А потому что покосившийся ржавый крест, воткнутый в землю, был явно самодельным, из каких-то двух труб. И всё – ни ограды, ни цветов. Только заросший, давно забытый холм. И даже на фоне других неприкаянных могил он выглядел особенно сиротливо. Как будто никогда и не был никому нужен…
Весь вечер этот грустный холм так и стоял у меня перед глазами. И увидев соседку, старенькую уже тётю Машу, я спросила про него.
– Тот, на отшибе, с трубами? Так это Серёжка-урод, – ответила она. – Бедолага…
Она вздохнула и задумалась, что-то вспоминая…
***
Серёжка, правда, был бедолагой. С рождения. Бабка его, которую все в деревне звали просто Петровна, и которая единственная из всех человеческих существ на земле хоть как-то тепло к нему относилась, вздыхала, глядя на внука, и шамкала беззубым ртом: «Эх, горемычный, лучше бы ты помер».
Может и лучше. Но Серёжка жил.
Выжил он, когда мать его, Маринка, местная алкоголичка, сквозь пьяный угар осознав, что беременна, выпила какой-то абортивный отвар, который дала ей местная знахарка, и сама чуть не померла…
Выжил он, когда полусумасшедший от беспробудного пьянства отец его Степан зашвырнул в скулящего уже от голода сына топором и снес ему половину лица. Так Серёжка в четыре года стал уродом. Маринка заголосила, хотя к сыну особых чувств не испытывала. Степан протрезвел, сам пошёл в местную милицию, его посадили, в тюрьме он помер.
Маринка по мужу убивалась недолго, пока другой алкаш, Генка, не пришёл к ней с бутылкой и со словами: «Щенок, пойди погуляй», – отвесил на ходу забинтованному Сережке пендаля. Маринка на это тупо заржала и плотоядно вытаращилась на водку…
Выжил Сережка, когда неделями дома было нечего жрать, и он таскал еду с соседних огородов.
Иногда, правда, бабка Петровна, тоже пьющая, но с перерывами, подкармливала его. Но это было нечасто и до очередного ее запоя. А потом она померла, и кормить пацана вообще стало некому.
Выжил, когда с ним, уродом, грязным и оборванным, брезговали общаться даже подобные ему оборванцы – тоже дети пьющих родителей, которых тогда в деревне было больше половины.
Только стал диким и злым.
Выжил, когда допивал за спящими прямо на грязном полу мамкой и Генкой «паленку», а потом блевал сутками и обещал себе, что у него всё будет по-другому.
Выжил в двенадцать лет, когда «обдолбанные» парни из какой-то залетной компании полночи насиловали его в лесу, а потом, еле дышащего, оставили умирать. Но утром на него наткнулись грибники. Завели дело, извращенцев поймали, а Сережку ещё больше стали сторониться, как прокаженного, а он сам стал ещё нелюдимее.
И даже тогда выжил, когда вешался из-за рыжей Ольки. Любил он ее, все знали. Но ни подойти, ни заговорить не решался. Потому что урод. Лишь злобно зыркал на неё глазами, как будто и любя и ненавидя одновременно за свои муки, и ускорял шаг, чтобы пройти быстрее мимо. А потом Олька вышла замуж за местного красавца Ивана. Несколько дней деревня пила, пела и гуляла. А Сережка сидел у своего дома на лавочке и прислушивался. А потом пошёл в сарай и повесился. Только оборвалась верёвка, и его лишь чуть придушило. Как будто даже смерть брезговала им.
***
Пацаном в местной школе Сережка появлялся нечасто. И то, потому что пригрозили: «Не будешь учиться – помрешь в тюрьме, как папаша твой». Быть как отец он хотел меньше всего. А потом настали девяностые, люди поехали в города, а кто остался – либо спился, либо сторчался, либо помер. За редким исключением, и то – стариков. Учиться в школе стало некому, и до сих пор стоит она, заброшенная и никому не нужная. Сережка к тому моменту со скрипом окончил восемь классов, просидев в некоторых по два года.
Что он теперь делал? Пил, как и все. Только в одиночку. Хотя когда-то обещал себе, что не будет. Ну и устроился на работу сторожем на еле ещё дышащий районный завод. Его взяли с какой-то злорадной готовностью и шёпотом за спиной: «Вот урод. Такой рожи любой вор испугается…»
«Он всегда был один»
Так прошло несколько лет… Померла мамка Маринка, замёрзла спьяну зимой в сугробе. Исчез Генка. Сережка не чувствовал, что он остался один. Он всегда один и был. Так уныло и «дошкандыбал» бы он, наверное, по жизни до того своего могильного холмика.
Но однажды поздней осенью напился он, как всегда, один, упал где-то по дороге домой и заснул, как когда-то мать, в снегу. И так же замёрз бы там. Но проснулся оттого, что кто-то лизал его уродливое лицо. Открыл он мутные глаза и увидел такую же страшную, как он сам, одноглазую и одноухую собачью морду. Пёс схватил его за ворот тулупа и потянул, мол: «Вставай, дурак, помрешь же».
И Сережка встал. Шатаясь, дошёл он до своего дома, открыл дверь и впустил увязавшегося за ним пса.

***
Что это был за покалеченный пёс и откуда он взялся, Серега не знал.
– Тебе пожрать, наверное, – пробормотал он. – А нет ничего. Ладно, полежи.
Парень кинул на холодный пол старое одеяло, оделся и вышел.
– Тебе как всегда? – спросила его Нюрка-самогонщица, у которой он брал выпивку.
И не дожидаясь ответа, протянула мутную бутылку.
– Нет, мне это… Костей каких-то. Ну или просто…
– Чего-чего?
– Я заплачу.
– И этот допился, – со знанием дела прошептала Нюрка вслед Сереге, когда он уходил с остатками супа, который она ему продала.
Уродливый пес поел, а потом благодарно лизнул парню руку. Тот от неожиданности даже задохнулся и ошарашенно вытаращился на место, которого коснулся шершавый язык. До этого самое доброе, что он видел и слышал в жизни, были слова бабки Петровны: «Эх, горемычный, лучше бы ты помер». А потом медленно, робко и неумело положил эту руку на обезображенную кем-то песью голову.
Так «притулились» друг к другу два одиноких уродливых и никому не нужных существа. И стало им теплее.
Впервые в жизни Серегу кто-то ждал дома. И впервые он спешил туда, в этот дом, покупая так же у Нюрки какие-то объедки. И как же был он счастлив, когда открывал дверь, а навстречу с радостным лаем бросался его единственный в этом мире друг. Нет, он и выпивку тоже брал, но уже не так часто. А потом стал чего-то готовить. Ел сам и угощал Одноухого – так он назвал пса. И было им хорошо.
Над ними посмеивались: «Надо же, два урода, нашли друг друга». Но и замечать стали, что глаза у Сереги могут быть не только дикими и злыми, но и ласковыми и добрыми. Наверное, в эти минуты он думал о том, что и его теперь ждут и что он кому-то нужен.
Со временем он сделал Одноухому во дворе будку, посадил на длинную цепь, и тот старательно охранял дом, облаивая всех, кто проходил мимо. Хотя охранять-то было незачем. Брать у Сереги было нечего, и все это знали.
***
А потом Одноухий пропал. Сорвался, наверное, с цепи и убежал. Многие тогда видели, как Серега подолгу стоял у забора и всматривался вдаль.
Через несколько дней деревенские мужики принесли пса на одеяле с перебитыми ногами. Тот еле дышал, но был жив.
– Это Петька с компанией… Мы видели, – сказали они и положили Одноухого на землю.
Петька был местный наркоман и просто дебил.
Серега опустился на колени рядом с псом и обнял его. А тот слабо лизнул его в нос.
– Пойдём выпьем, что ли, – пробормотали мужики, как-то растерянно всхлипнув. И тихонько побрели.
Сережка с трудом поднял Одноухого и понёс в дом. Вечером к ним постучалась Нюрка.
– Я это… Вот, сварила вам… Поешьте, что ли… Да убери ты свои деньги!
Пёс выжил, но ходить уже больше не мог, только ползал. И однажды Серега, взяв тяжёлую палку, пошёл туда, где чаще всего гулеванил Петька с компанией, покалечивший его единственного друга.
Разное потом говорили. Кто-то – что Серега хотел просто попугать, кто-то – что так же перебить ноги, как это сделали с Одноухим. Но через два дня нашли его с ножом в спине. Хватились бы, наверное, и позже, а может, и вообще не хватились бы, но выл пес на всю деревню, и заподозрили люди неладное. А Петьки после этого и след простыл.
Собрались мужики, сколотили гроб, похоронили Серегу. Да что там похоронили. Закопали на местном кладбище за деревней – и все. Дом заколотили. А Одноухий? Одноухий опять пропал…
***
– Мы долго удивлялись тогда, куда этот пёс мог деться, он же не ходячий, – вспоминала старенькая соседка тетя Маша, которая мне все это рассказывала. – А потом Нюрка-самогонщица вся в слезах прибежала с кладбища.
Ходила Нюрка на могилу к своей покойной матери. Проходя мимо места, где недавно похоронили Серегу-урода, замерла, как громом поражённая. На могильном холмике, обняв покалеченными лапами землю, лежал Одноухий. Он был мертв…
… Тетя Маша украдкой вытерла слезы.
– Сколько лет прошло, а не могу спокойно вспоминать. Ты там была, видела, что это далеко. Как он дополз-то, бедный, как нашёл?…
«Что мы, хуже собаки?»
… В тот день у Серегиной могилы собрался народ. Нюрка, мужики, женщины, нестарая ещё тетя Маша… Они стояли, смотрели на Одноухого и думали о чем-то своём.
– Сделайте Сереге крест какой, что-ли, мужики, – сказала вдруг Нюрка. – Что мы, хуже собаки? С меня бутылка.
– Что мы, не люди, – ответил кто-то.
– А ведь мужик он был неплохой, зла никому не делал, – раздался другой голос.
– Отмучился, бедолага…
– Эх…
Так появился на том холмике наскоро сваренный крест из двух труб. А потом прошло время, ещё много народу разъехалось, Серегин дом совсем развалился, могила заросла и все всё забыли…
… На следующий день я нарвала маленький букет – одуванчики, какие-то синие цветочки – и пошла на кладбище.
Так же звенела природа, пели птицы, порхали бабочки, и казалось, что смерти нет.
– Почему Господь дал тебе всё это? – думала я. – Где ты сейчас? Как тебе там?
И мне почему-то казалось, что всё у Сереги сейчас хорошо. Вот чувствовала я это, и всё. А ещё я думала о том, что будь в жизни у него чуть больше любви, всё было бы по-другому.
Как же важна Любовь! Если даже любовь собаки сумела осветить и согреть жизнь несчастного одинокого парня, что смогла бы сделать любовь человеческая. Да, любовь творит чудеса! А отсутствие ее убивает всё живое. И почему умел любить тот же уродливый пёс Одноухий, а мы, люди, часто не умеем? Мы же не хуже собак…

Автор: Елена Кучеренко
Основано на реальных событиях, имена изменены.

  • Upvote 3

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Домовой сидел у печки и тихонько вздыхал — хозяйка умирала. Старушке было почти 90. Раньше шустрая бабушка в последнее время не вставала с постели, годы брали своё. Домовой сидел и вспоминал: вот хозяйка молодая — только женой в дом вошла, вот уже детишки бегают, а вот уже и старушка. И всегда чистоплотная, приветливая и очень хозяйственная. Домового любила и почему-то звала Мефодий, а иногда и Федей. Всегда ставила под печку блюдце с молоком, а то и шоколадную конфету. Сейчас дом как осиротел. Даже кот Степан это чувствует. Хотя и живёт тут пока сын хозяйки, а всё равно не то. Каждую ночь Мефодий подходил к кровати и смотрел с тревогой на хозяйку и облегченно вздыхал — жива ещё. Незадолго до болезни она будто увидела его и сказала: — Федь, ты уж новых хозяев не обижай,если будут. А то я помру и дом умрёт следом. Жалко — дом хороший, да и ты живешь. Помогай, ладно?
* * *
Ночь за окном, да и декабрь на дворе. Холодно сегодня и как-то неуютно. Полночь пробили часы. Раньше Мефодий их любил, с их боем дом будто оживал. А сейчас казалось отсчитывают последние часы.
* * *
К утру старухи не стало. Домовой затаился на печке в углу, и сопел, сопел…, а хотелось плакать. Просто хотелось плакать.
* * *
После поминок соседка баба Маня поставила под печь блюдце с угощением: — Пусть помянет. Вера всегда ему блюдце с молоком ставила.
* * *
Вот и всё. Дом опустел. Все разошлись, разъехались. Часы остановили, кота соседка забрала. Тоскливо… Это была самая длинная зима у Мефодия. Днями он отсиживался на холодной печи, а ночью, бродил по такому же холодному дому. Изредка выходя на улицу он обходил двор, а потом сидел на заснеженном крыльце с тоскою глядя на огни в окнах соседних домов. Он знал, что в деревне есть дом без домового, но не уходил — обещал хозяйке за домом смотреть. Кот тоже нагонял тоску, часто прибегал во двор и орал у двери.
* * *
Всё изменилось весной. В середине мая к дому подъехали две машины. Из одной вылез сын хозяйки, а из другой женщина лет шестидесяти и молодой мужчина. Домовой с жадностью и любопытством поглядывал в окно. — Вот сад, тут пять яблонь, смородина и малина есть — объяснял сын хозяйки. Зашли во двор — тут вот сарай. Раньше мама козу держала, а сейчас всё дровами забито. Даже немного угля в брикетах есть. Ну, пошли в дом? Дом приезжим понравился: чистенько, уютно, хоть и пахнет сыростью. — Да нам на лето снять, у нас дачи нет… — Да мне тоже дом жалко — я потому и объявление дал. Смотреть за домом некому. Я у матери один остался, да и то на север на полгода уезжаю, а детям и внукам дом не нужен. Так, в подполе и картошку, и всё найдете. Газ в баллонах есть. Телефон мой у вас имеется. Живите. Когда стали выходить, женщина достала из кармана конфету и положила на печь. Мужчина заметил, улыбнулся: — Матушка так делала. Говорила — домовому.
* * *
Домовой снова остался один, но ненадолго. Через три дня снова подъехала машина. Кроме молодого мужчины и той женщины, вылезла девочка лет шести и ее мама. Девочка с любопытством оглядывалась по сторонам. — Бабушка, а мы теперь тут жить будем? — Да, тут и проведем лето. Давайте сумки выгружать, а то дел много. Мефодий с любопытством наблюдал, как дом постепенно оживал. Затопили печь, чтобы прогреть дом. Вынесли сушить подушки, перины, половички, поснимали- поступали занавески. Работа кипела: всё мылось, выбивалось. Домовой узнал, как всех зовут: старшую женщину Анна Михайловна, сын — Андрей, невестку — Лена, а внучку — Ниночка. Вечером уставшие сели ужинать. Анна Михайловна даже успела напечь блинов. Семья сидела, тихо переговаривалась, что ещё завтра надо сделать. Перед тем, как лечь спать, Анна Михайловна поставила под печь блюдце с чаем и кусочек блина: — Извини хозяин, молока сегодня нет. Когда все уснули, домовой тихонько прошелся по дому, долго стоял перед часами. Они опять ходили и отбивали время, хотя Андрей сомневался, что они пойдут. Впервые за долгие месяцы тоски и одиночества домовому было хорошо и спокойно. Через день Андрей и Елена уехали, а Нина с бабушкой остались. Жизнь в доме и во дворе продолжалась. Пришел даже кот Степан, сначала дичился, но через три дня даже позволил Нине себя погладить. И сейчас, довольный жизнью, развалился на крыльце. Постояльцы прижились, перезнакомились с соседями, стали брать у них молоко. Убрали потихоньку сад, насеяли везде цветов, за сараем нашли баньку — ещё хорошую. Успели вскопать и засадить грядки, под лук-огурцы. И каждый день Анна Михайловна ставила под печь блюдце с молоком. Однажды Ниночка спросила: — Бабуль,а ты зачем это делаешь? — бабушка улыбнулась — Хозяину дома. Дом видишь какой он нас хороший — внучка согласно закивала головой. — Бывает дом и чистый и богатый, а неуютно. Там или домового нет, или не смотрит он за ним. А есть дома старые, бедноватые, но зайдешь, и уходить не хочется. Значит хозяевам он — домовой, помогает. Вот и надо его угощать. Заслуживает! — А если я ему конфету дам, поможет? – Анна Михайловна улыбнулась. — Поможет. Только требовать нельзя, а попросить можно. Так меня моя бабушка учила. Нина посмотрела на печку: — А зовут-то его как? У него же имя есть? — Есть. Время придет, сам подскажет. Через два дня внучка опять спросила про имя домового. Бабушка сказала: — Вот какое сегодня мужское имя услышим от чужих людей, так и будем звать. Весь день Нина ждала хоть каких гостей, но ни кого не было. Только вечером к ним в дом заглянула девушка. — Ой, здравствуйте. Я внучка бабы Мани, мы вчера приехали. Кота с собой возим, а он куда-то сегодня убежал. К вам не забегал? Большой такой, дымчатый, Мефодием зовут. — Нет, у нас только свой – Анна Михайловна показала на стул, где спал кот — а чужого не было. Когда девушка ушла, Нина бросилась к бабушке: — Бабуля, ты слышала? Мефодий! Домовой на печке улыбнулся и решил пошуметь, мол с именем угадали.
* * *
Дни проходили за днями, Мефодий привык к жильцам и уже не представлял дом без них. Андрей с женой приезжали на выходные. Починили крыльцо, подправили баньку. Даже стол Андрей сделал на улицу и теперь вся семья собиралась ужинать во дворе, под кустом черемухи. Мефодий заметил, что Анна Михайловна стала задумчивой, она делала дела, возилась с внучкой и о чем-то думала. Пока в следующий приезд сына не завела разговор. — Андрей, Лена, мне надо с вами поговорить. Я хочу остаться тут жить. Вам в городе и без меня хорошо, я только мешаю. — Мама! — Подожди! Я много думала. Я устала от городской жизни. Я же деревенская, только деревни моей уже нет. А тут мне хорошо. Денег у меня немного есть и я думаю выкупить дом. Тут магазин есть, фельдшер есть, почта, соседи хорошие, райцентр рядом. А вам одним пожить надо, может ещё ребенка родите. А ко мне приезжать будете по возможности, ехать-то всего три часа. Разговоров в тот вечер было много, но Анна Михайловна осталась на своем, хочет жить тут — в деревне. Ну, раз тут, то в следующий приезд дети ей собаку привезли: лопоухого щенка, на трассе подобрали Домовой радовался: дом нашел хозяев. Тихо вздохнув, он слез с печи и пошел бродить по дому. Кот Степан, почуяв его — зашипел. — Тихо ты – зашипел в ответ домовой, — дом разбудишь. Он посмотрел на часы — первый час ночи. Пошлепал к шифоньеру, нашел клубок пряжи, Анна Михайловна потеряла, Нине кофточку вязала, положил на видное место. Пошел дальше. Дошел до кровати Нины, поправил сползшее почти одеялко. Наклонился, поднял куклу, а то завтра наступит, когда вставать будет. Странная какая-то: длинная, худая, одни руки и ноги. Нина её Барби называла. Надо завтра на чердаке пошуметь (хозяйка там ещё не разбирала), там целый сундук с игрушками, будет чем Нине играть. Хорошо! Дом — живой! Хозяева есть, можно и молока с пирогом поесть. И Мефодий пошлепал под печку — угощение есть и какой-то Чупа-чупс Нинин…
Автор: Ольга Митрофанова
image?id=865365197502&t=0&plc=WEB&tkn=*Nvwt6MJqyk3bUXnFwloBvh0P2RI
  • Upvote 1
  • Like 2

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Мы жили в одной комнате коммуналки на углу Комсомольской и Чкалова. На втором этаже, прямо над садиком "Юный космонавт". В сталинках была хорошая звукоизоляция, но днем было тихонько слышно блямканье расстроенного садиковского пианино и хоровое юнокосмонавтское колоратурное меццо-сопрано.
Когда мне с
тукнуло три, я пошел в этот же садик. Для этого не надо было даже выходить из парадной. Мы с бабушкой спускались на один этаж, она стучала в дверь кухни - и я нырял в густое благоухание творожной запеканки, пригорелой кашки-малашки и других шедевров детсадовской кулинарии.
Вращение в этих высоких сферах потребовало, чтобы во мне все было прекрасно, - как завещал Чехов, - и меня впервые в жизни повели в парикмахерскую.

Вот тут-то, в маленькой парикмахерской на Чкалова и Советской Армии, я и познакомился со Степаном Израйлевичем.
Точнее, это он познакомился со мной.
В зале было три парикмахера. Все были заняты, и еще пара человек ждали своей очереди.

Я никогда еще не стригся, был совершенно уверен, что как минимум с меня снимут скальп, поэтому ревел, а бабушка пыталась меня взять на слабо, сочиняя совершенно неправдоподобные истории о моем бесстрашии в былые времена:
- А вот когда ты был маленьким...
Степан Израйлевич - высокий, тощий старик - отпустил клиента, подошел ко мне, взял обеими руками за голову и начал задумчиво вертеть ее в разные стороны, что-то бормоча про себя. Потом он удовлетворенно хмыкнул и сказал:
- Я этому молодому человеку буду делать голову!
От удивления я заткнулся и дал усадить себя в кресло.
Кто-то из ожидающих начал возмущаться, что пришел раньше.

Степан Израйлевич небрежно отмахнулся:

- Ой, я вас умоляю! Или вы пришли лично ко мне? Или я вас звал? Вы меня видели, чтобы я бегал по всей Молдаванке или с откуда вы там себя взяли, и зазывал вас к себе в кресло?
Опешившего скандалиста обслужил какой-то другой парикмахер. Степан Израйлевич не принимал очередь. Он выбирал клиентов сам. Он не стриг. Он - делал голову.
- Идите сюда, я буду делать вам голову. Идите сюда, я вам говорю. Или вы хочете ходить с несделанной головой?!
- А вам я голову делать не буду. Я не вижу, чтобы у вас была голова. Раечка! Раечка! Этот к тебе: ему просто постричься.

Степан Израйлевич подолгу клацал ножницами в воздухе, елозил расческой, срезал по пять микрон - и говорил, говорил не переставая.
Все детство я проходил к нему.
Стриг он меня точно так же, как все другие парикмахеры стригли почти всех одесских мальчишек: "под канадку".
Но он был не "другой парикмахер", а Степан Израйлевич. Он колдовал. Он священнодействовал. Он делал мне голову.
- Или вы хочете так и ходить с несделанной головой? - спрашивал он с ужасом, случайно встретив меня на улице. И по его лицу было видно, что он и представить не может такой запредельный кошмар.

Ежеминутно со смешным присвистом продувал металлическую расческу - будто играл на губной гармошке. Звонко клацал ножницами, потом брякал ими об стол и хватал бритву - подбрить виски и шею.
У Степана Израйлевича была дочка Сонечка, примерно моя ровесница, которую он любил без памяти, всеми потрохами. И сколько раз меня ни стриг - рассказывал о ней без умолка, взахлеб, брызгая слюной от волнения, от желания выговориться до дна, без остатка.

И сколько у нее конопушек: ее даже показывали врачу. И как она удивительно смеется, закидывая голову. И как она немного шепелявит, потому что сломала зуб, когда каталась во дворе на велике. И как здорово она поет. И какие замечательные у нее глаза. И какой замечательный у нее нос. И какие замечательные у нее волосы (а я таки немножко разбираюсь в волосах, молодой человек!).
А еще - какой у Сонечки характер.
Степан Израйлевич восхищался ей не зря. Она и правда была очень необычной девочкой, судя по его рассказам. Доброй, веселой, умной, честной, отважной. А главное - она имела талант постоянно влипать в самые невероятные истории. В истории, которые моментально превращались в анекдоты и пересказывались потом годами всей Одессой.

Это она на хвастливый вопрос соседки, как сонечкиной маме нравятся длиннющие холеные соседкины ногти, закричала, опередив маму: "Еще как нравятся! Наверно, по деревьям лазить хорошо!".
Это она в трамвае на вопрос какой-то тетки с детским горшком в руках: "Девочка, ты тут не сходишь?" ответила: "Нет, я до дома потерплю", а на просьбу: "Передай на билет кондуктору" - удивилась: "Так он же бесплатно ездит!".

Это она на вопрос учительницы: "Как звали няню Пушкина?" ответила: "Голубка Дряхлая Моя".
Сонины остроты и приключения расходились так стремительно, что я даже частенько сначала узнавал про них в виде анекдота от друзей, а потом уже от парикмахера.

Я так и не познакомился с Соней, но обязательно узнал бы ее, встреть на улице - до того смачными и точными были рассказы мастера.
Потом детство кончилось, я вырос, сходил в армию, мы переехали, я учился, работал, завертелся, растерял многих старых знакомых - и Степана Израйлевича тоже.

А лет через десять вдруг встретил снова. Он был уже совсем дряхлым стариком, за восемьдесят. По-прежнему работал. Только в другой парикмахерской - на Тираспольской площади, прямо над "Золотым теленком".
Как ни странно, он отлично помнил меня.
Я снова стал заходить к старику. Он так же торжественно и колдунски "делал мне голову". Потом мы спускались в "Золотой теленок" и он разрешал угостить себя коньячком.

И пока он меня стриг, и пока мы с ним выпивали - болтал без умолку, брызгая слюнями. О Злате - родившейся у Сонечки дочке.
Степан Израйлевич ее просто боготворил. Он называл ее золотком и золотинкой. Он блаженно закатывал глаза. Хлопал себя по ляжкам. А иногда даже начинал раскачиваться, как на еврейской молитве.
Потом мы расходились. На прощанье Степан Израйлевич обязательно предупреждал, чтобы я не забыл приехать снова:
- Подумайте себе, или вы хочете ходить с несделанной головой?!
Больше всего Злата, по словам Степана Израйлевича, любила ириски. Но был самый разгар проклятых девяностых, в магазинах было шаром покати, почему-то начисто пропали и они.

Совершенно случайно я увидел ириски в Ужгороде - и торжественно вручил их Степану Израйлевичу, сидя с уже сделанной головой в "Золотом теленке".
- Для вашей Златы. Ее любимые.
Отреагировал он совершенно дико. Вцепился в кулек с конфетами, прижал его к себе и вдруг заплакал. По-настоящему заплакал. Прозрачными стариковскими слезами.
- Злата… золотинка…
И убежал - даже не попрощавшись.
А вечером позвонил мне из автомата (у него давно был мой телефон), и долго извинялся, благодарил и восхищенно рассказывал, как обрадовалась Злата этому немудрящему гостинцу.

Когда я в следующий раз пришел делать голову, девочки-парикмахерши сказали, что Степан Израйлевич пару дней назад умер.
Долго вызванивали заведующего. Наконец, он продиктовал домашний адрес старого мастера, и я поехал туда.
Жил он на Мельницах, где-то около Парашютной. Нашел я в полуразвалившемся дворе только в хлам нажравшегося дворника.
Выяснилось, что на поминки я опоздал: они были вчера. Родственники Степана Израйлевича не объявлялись (я подумал, что с Соней и Златой тоже могло случиться что-то плохое, надо скорей их найти).

Соседи затеяли поминки в почему-то не опечатанной комнате парикмахера. Помянули. Передрались. Танцевали под "Маяк". Снова передрались. И растащили весь небогатый скарб старика.
Дворник успел от греха припрятать у себя хотя бы портфель, набитый документами и письмами.
Я дал ему на бутылку, портфель отобрал и привез домой: наверняка, в нем окажется адрес Сони.
Там оказались адреса всех.

Отец Степана Израйлевича прошел всю войну, но был убит нацистом в самом начале 1946 года на Западной Украине при зачистке бандеровской погани, которая расползлась по схронам после нашей победы над их немецкими хозяевами.
Мать была расстреляна в оккупированной Одессе румынами, еще за пять лет до гибели отца: в октябре 1941 года. Вместе с ней были убиты двое из троих ее детей: София (Сонечка) и Голда (Злата).

Никаких других родственников у Степана Израйлевича нет и не было.
Я долго смотрел на выцветшие справки и выписки. Потом налил до краев стакан. Выпил. Посидел с закрытыми глазами, чувствуя, как паленая водка продирает себе путь.

И только сейчас осознал: умер единственный человек, кто умел делать голову.
В последний раз он со смешным присвистом продул расческу. Брякнул на стол ножницы. И ушел домой, прихватив с собой большой шмат Одессы. Ушел к своим сестрам: озорной конопатой Сонечке и трогательной стеснительной Злате-Золотинке.

А мы, - все, кто пока остался тут, - так и будем теперь до конца жизни ходить с несделанной головой.
Или мы этого хочем?

© Александр Пащенко

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

- Не подскажете, где тут порт?
Сезон, Одесса, туристы. Почему не помочь? Отчего не помочь?

- Вы, в принципе, правильно идете, дойдете до Оперного, поверните направо… Йоп! ерный театр…
Начал говорить, не глядя на собеседника, потом все же решил посмотреть в глаза. Да и удивило, что голос откуда-то снизу.

Передо мной стояла собака. Нет, не собака. Образ собаки мне подсунуло мое сознание, пытаясь удержать себя в равновесии.
Передо мной стоял… Чебурашка.
Ну, помните, может быть, из мультфильма. Ой, не врите, помните вы все. А если и вправду не помните, то дальше со мной этими буквами не идите, зря потеряете время.

Чебурашка. Настоящий. Вот только шерсть его была поблекшей, выцветшей и какой-то свалявшейся. Уши, знаменитые полукружья локаторов, поникли, сложились как уши слоненка. И глаза, большие и доверчивые глаза… Нет, они не уменьшились, по-прежнему были большими. Вот только... Слышали выражение про то, что глаза это зеркало души? Вот мне хотелось бы, чтобы в отношении Чебурашки, который спрашивал у меня дорогу к порту, это было бы не так. Хотя бы сегодня.
Я не смогу описать этот взгляд. Почему-то я сразу понял, что ему плохо.
- Скажите… Вы…
- Да. Я – он. Тот самый. Только, давайте не будем всего этого. Вы начали показывать мне дорогу. Дойду до Оперного, поверну направо. А дальше?

- Повернете направо, пройдете мимо Литературного музея, там будет спуск вниз… Скажите, а я могу Вам помочь?

- То есть?- его большие глаза стали еще больше, распахнувшись в удивлении – Вы же и так мне помогаете, показываете дорогу.

Я растерялся.

- Ну, просто у Вас глаза… Скажите, а где Ваш друг, крокодил Гена

? Ох…

Вы слышали как вздыхает Чебурашка? Ай, чего я глупости-то спрашиваю, не важно.

Чебурашка, отошел в сторону, где была лавочка, опустился на нее. Я присел рядом.

- Можете взять мне кофе? Американо? Без молока. Сахар одну ложку.

Быстро метнувшись к машине с кофейным аппаратом, я вернулся с искомым.

- Я расскажу Вам. Но немного. А потом Вы мне расскажете, как пройти к порту.

Я кивнул. Он помолчал. Отхлмордал из стаканчика, аккуратно.

- Гена… Гена умер. Вернее погиб. Он бы и так до сегодняшних лет не дожил бы, он ведь аллигатор был, а они больше 50-и не живут. Тем более с его привычками. Но он погиб раньше. Еще тогда, в те годы, которые вы называете лихими 90-ми. Вы их не застали толком, вижу. Не спорьте. Развалилась большая страна, развалилась вся наша с Геннадием жизнь. Внезапно мы остались без средств к существованию. Моей пенсии по инвалидности (Чебурашка махнул на свои уши, словно бы это все объясняло) хватало не на многое. Гену выгнали с работы, потому что он был крокодил. Дурацкая формулировка, это не мешало все эти годы, почему вдруг это стало мешать потом? Впрочем, тогда многое было так, непонятно, неверно и трагично – шел слом одной системы, умирало много, порожденное предыдущей моделью. Гена начал пить. Вы когда-нибудь видели пьяного крокодила? И не надо.

Он сделал еще один осторожный глоток. Я молчал, раздавленный образами, что рождал его тихий голос в моей голове.

- Потом он нашел каких-то ребят. Крутых ребят. Да, бригада. Возвращался домой по-прежнему навеселе, но уже довольный. Чистил зубы и сплевывал красную воду. Понимаете? Вот и я понимал. И молчал. Потому что появились деньги. Правда, ненадолго. Однажды он не приехал домой. Его не было три дня, я написал заявление. Его нашли. Вернее, то, что от него осталось. И даже предполагаемых убийц нашли. Но ничего им сделать не смогли. Да здравствует наш суд, самый гуманный в мире суд. Понимаете? Гуманный. Человечный. А Гена был крокодилом. Их отпустили прямо в зале суда, куда они пришли в новых кожаных ботинках. Не из воловьей кожи ботинках.
Чебурашка поставил стаканчик на скамейку между нами. Потом, после молчаливой паузы, продолжил.

- Дальше я жил и выживал один. Не могу и не буду рассказывать. Вы уж простите. Может, если еще раз увидимся. В этом году мне исполняется 51 год. Я чувствую, что их не так много мне осталось. И я хочу попробовать вернуться домой. Туда, где я родился. Вернуться так же, как пришел в этот мир. Поэтому, покажите мне дорогу в порт. А я Вам оставлю взамен это…

Он покопался немного в своей сумочке и достал… трубку.

- Держите. Это одна из трубок Гены. Эту он мало курил, но, все же, курил. Остальные я продал.

Я взял трубку. Потом проводил его до порта. Обнял на прощание. Молча. Не говоря ни слова, потому что любое из них было лишним.

Он ушел, слегка сутулясь, смотря на людей большими глазами, в которых…

© Ammok

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

БАБУШКА МУЖА.

 

Приехала к нам свекровь пожить, пока в её квартире ремонт идёт. И, так как свекровь сама не знала, чего хочет, то не было этому ремонту ни конца ни края.

За те 4 месяца, что эта не умеющая молчать женщина, живёт у нас, моя голова опухла от обилия ненужной информации, а на языке скоро появится мозоль от необходимости отвечать. В её присутствии я видела один возможный плюс: помощь с ребёнком.

Но, как оказалось, свекровь приехала вовсе не для этого. Своё присутствие в нашей квартире она воспринимала как отпуск: полный пансион, обслуживание по высшему разряду — трансфер и развлечения, да ещё и над невесткой можно позубоскалить. В глазах свекрови — отпуск мечты.

Я — неконфликтный человек, мне проще сделать так, как меня просят, чем отстаивать свою точку зрения посредством конфликта. В каком то смысле, свекровь не зря считает меня тютей. Я никогда с ней не спорю, даже тогда, когда Тамара Иосифовна сама понимает что несёт чушь.

И раз она считает, что её сын должен есть на завтрак только ненавистную им яичницу, значит я буду готовить мужу яичницу, пока свекровь гостит у нас дома.

И то, что муж завтракает через силу — это проблемы мужа, ведь он в любое время может попросить свою маму не лезть ко мне со своими поучениями на счёт завтрака. А раз его всё устраивает — зачем мне раздувать конфликт.

Единственное, что я готова отстаивать несмотря ни на что — воспитание дочки. О чём свекрови было сообщено ещё во время моей беременности. Как ни странно, свои порывы покритиковать меня как мать, свекровь сдерживает. Зато во всём остальном она расходится не на шутку.

За 4 месяца жизни под одной крышей, свекровь допекла меня до такой степени, что я начала задумываться о переезде к родителям на то время, пока Тамара Иосифовна находится в нашем доме. Я и намёками к ней, и в открытую спрашивала, когда она уже к себе вернётся, в ответ я слышала:

— Ой, не знаю насколько всё затянется. Цвет в каталоге был один, а покрасили — совсем другой, мне не нравится. Переделают — я съеду от вас.

— Они так криво положили плитку, пьяные, наверно, были. Уволила их, вот, других рабочих найду, они всё доделают и я съеду.

— Представляешь, унитаз ещё не привезли. Привезут — я сразу съеду. А то как я там, без унитаза?

И таких отговорок было много.

Однажды свекровь мне заявила:

— Ты даже не представляешь, как тебе со мной повезло. А знаешь, какая у меня свекровь? Мегера, каких свет не видывал. До сих пор её побаиваюсь, хоть и не девочка уже давно. Изводила меня, как могла. Издевалась, как хотела — никто ей был не указ. Брр, как вспомню, аж потряхивает.

Сама того не подозревая, свекровь подкинула мне отличную мысль: у кого есть управа на свекровь? Правильно, у свекрови.

Я, не долго думая, позвонила и пригласила к нам в гости на недельку бабушку мужа — свекровь моей свекровки. Вот только предупредить о гостье мужа и его маму, я совсем запамятовала.

Утро, муж на работе. Моя любимая свекровь в очередной раз льёт мне в уши советы по обхаживанию её драгоценного сыночка. Звонок в дверь. Тамара Иосифовна, прищурившись, спрашивает:

— Ну, и кого ты ждёшь? Кто к тебе ходит, пока муж на работе? Ты — мужняя жена, помни об этом!

Свекровь двинулась открывать дверь, радостно потирая ручки в предвкушении стоящего за дверью мужчины. Открыла она со словами:

— Ну, и кто тут у нас к замужним женщинам ходит?

— О, Тамарка! 5 минут назад о тебе думала: мимо помойки шла — сразу про тебя вспомнила. Ну, чего смотришь? Пошли, чай мне сделаешь. Я тортик принесла. Только тебе не дам — вредно. Хотя, твоей фигуре уже ничто не поможет, так и быть — угощу кусочком. — лицо бабушки мужа аж светилось от удовольствия, она не видела свою невестку уже несколько лет.

И — вот совпадение — в тот же день ремонт дома у Тамары Иосифовны закончился. Она спешно собрала вещи, попрощалась и отбыла восвояси.

— Спасибо, большое Вам спасибо, что приехали! — со всей горячностью я благодарила бабушку мужа.

— Я Вам сейчас бельё поменяю, в гостиной расположитесь.

— Нет, нет, я не останусь. Я же знаю, зачем ты меня позвала — Тамарка тебя достала. Я своё дело сделала, давай, пои меня чаем, да поеду я. Если что — обращайся! — лукаво улыбнулась мне бабушка моего мужа.

В будущее я теперь смотрю с оптимизмом — предстоящие визиты свекрови меня больше не пугают и не приводят в ужас. Ведь у меня есть важный стратегический союзник — свекровь моей свекрови.


via

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Чёртова дочь

Прощальные лучи заходящего солнца грели блестящие крылья маленького ангела, отражались от него и падали на пробившийся сквозь асфальт одуванчик. Крепкая широкая ладонь взялась за отполированную тысячами прикосновений ручку и распахнула церковную калитку вместе с выкованной на ней фигуркой ангела. Невысокий коренастый батюшка с уже наметившимся брюшком, в чёрной до земли рясе и накинутой поверх неё синей ветровке не спеша вышел за ограду. Перекрестившись на единственный купол старой бревенчатой церкви, он закрыл калитку на замок и провёл рукой по покрытым медью крыльям ангелочка.
- Привет погранвойскам! - раздался позади жизнерадостный мужской голос. Священник обернулся и увидел перед собой физически крепкого мужчину высокого роста, в джинсах и чёрной рубашке навыпуск. На глазах у него были узкие солнцезащитные очки, а на пальце красовалась золотая печатка с крупным замысловатым вензелем. Несмотря на искреннюю доброжелательную улыбку на прямоугольном, грубо слепленном лице, интуиция Отца Дионисия буквально кричала об исходящей от неожиданного собеседника опасности. Но угрозы себе священник в нём не ощущал.
- Вы ошиблись. Я служил механиком в танковой разведке, - после небольшой паузы ответил батюшка и испытующе поглядел на визави.
- Служба бывает разная! Ты и в танковой разведке служил, и заутреннюю служишь вместе с отцом Игнатием. Вы с ним прямо как из фильма «Служили два товарища»! А ещё ты экзорцист, нарушителей границы миров в ад изгонял - вот это твоя настоящая служба! Так что всё же погранец!
Смутное чувство дежавю появилось у батюшки, но ничего конкретного в памяти так и не нашлось.
- Мы с Вами знакомы? - спросил он.
- По работе пересекались как то раз. Может быть, поговорим в машине? - незнакомец кивнул на припаркованный на стоянке перед храмом чёрный Тойота Соарер.
- А что нам мешает поговорить здесь?
- Лучше будет, если мы поговорим с глазу на глаз. Уж больно тема… щекотливая.
Батюшка пожал плечами и проследовал в автомобиль. Как только мужчины сели в удобный салон двухдверного купе, странный гость снял очки, бросил их на панель и радостно протянул руку для приветствия.
- Чай с бергамотом в этот раз, извини, не предложу, но в целом искренне рад тебя видеть, святой папик!
- Ты? – батюшка удивлённо уставился на собеседника, даже забыв о протянутой ему руке.
- Я. Бес, которого ты уже разок изгонял. Сейчас я пришёл к тебе сам, и мне нужна твоя одежда. Шучу, конечно, помощь нужна. Больше обратиться мне, извини, не к кому.
- И что тебе от меня надо? Изгнать уже из этого тела?
- Не-не-не! Вернуть домой надо, но не меня. Беглеца одного надо срочно изгнать в ад, иначе батюшка Люций обещает устроить в преисподней день открытых дверей. А если поможешь, он выполнит любое твое желание. Почти любое.
- И где же тут подвох? Или скажешь, что его нет? - улыбнулся Дионисий и, пожав руку одержимому, удержал её в своей ладони. Тот тоже заулыбался и радостно кивнул.
- Как не быть? Конечно, есть, но скрывать от тебя я его не стану. Я же не банк, у меня всё без мелкого шрифта. Подвох в том, что если мы не вернём беглеца, точнее, беглянку в ад, сатана вернёт в мир всех злодеев. А это будет конец света, настоящий Апокалипсис. Но беглянка эта, ни больше и ни меньше, его родная дочь! Да ещё и попавшая сюда в своём теле! Представляешь, какая у неё сила?
- Diabolus Barbara? Всё только начинается? - присвистнул священник, подражая мотиву известного сериала.
- Именно. Ну что, берёшься? Учти, до её убежища ещё надо отмахать пять сотен километров! И срок на всё - до зари!
- Да, берусь. Тут и выбор не богат, и я с детства мечтал спасти мир! А мечты должны сбываться, - батюшка отпустил руку одержимого и вновь её пожал. - Дионисий. В миру Денис.
- Коля. В этом теле Коля. Настоящих имён у меня несколько сотен, но ты всё равно их вряд ли сможешь произнести! - хохотнул бес и, рыкнув трёхсотсильным тюнинговым мотором, резво сорвался с парковки.
- А почему всё же я? Ведь в церкви полно ваших агентов. Они за деньги могут эту барышню хоть изгнать, хоть канонизировать.
- Посылали уже одного. Но девушка сразу поняла, кто перед ней, выжгла ему на лбу слово «Нет!» и отправила прямиком в ад. Такое милое голосовое сообщение получилось, что жуть! Тебе домой заскочить не надо?
- Нет. Матушкой я же не обзавёлся, а кот у меня привычный к автономкам. Суров, как Чак Норрис, и обаятелен, как Челентано!
- Хорошо, что не наоборот! – нараспев, подражая голосам церковных дьячков, произнес одержимый, и засмеялся довольно приятным голосом.
- А ты, я погляжу, и людей пропускаешь на переходах, и машину ставишь строго на парковке. Прямо безукоризненный бес! – подколол в ответ Дионисий.
- А как иначе-то? - вскинул брови собеседник. - Я ведь чёрт по службе, а не по жизни, как например, вон тот!
Машина, на которую махнул рукой Коля, резко дернулась вправо и, вильнув, прорубила переднее колесо в заполненной водой яме.
- Ну и зачем ты это сделал? - вопросительно посмотрел на одержимого Дионисий.
- Версия первая, догматическая, - хохотнул Коля, - я бес и делаю людям пакости. Версия вторая, эгоистическая – просто я так хочу! И версия третья фантастическая. Возмездие. Нефиг было утром мужика из лужи обливать. Долг платежом страшен, как говорится! Выбирай, какая из них тебе ближе? Какой я более настоящий: пакостный или справедливый?
Дионисий в ответ промолчал, бесцельно глядя в окно, за которым мелькали пыльные цветные витрины, троллейбусы с набившимися туда людьми и магазины, магазины, магазины. А также серая от пыли городская зелень и чахлые, ободранные деревца.
"Вот ты и дожил, Деня, стал чертям помогать! Новый виток в карьере экзорциста начинаешь, – невесело подумал священник. - А ведь благими намерениями выстлана дорожка туда, где тебе будут рады если не в каждом втором котле, то уж в каждом третьем точно! Ладно, хорош нюни распускать. Кто ещё сможет дочь дьявола изгнать, если не ты? Никто, никто, кроме нас!"
Одержимый уверенно вёл Тойоту в сторону выезда из города, где надо чуть замедляясь, чтобы подъехать к перекрестку чётко в момент включения зеленого сигнала светофора, а где-то, наоборот, ускоряясь, чтобы успеть проскочить на мигающий жёлтый.
- Обрати внимание на нищего, - махнул Коля рукой на стоящего у магазина попрошайку в разодранном пуховике. - А вот ещё один, у остановки. Как думаешь, они оба настоящие нищие? Или среди них есть ряженый?
Отец Дионисий задумался и, побарабанив пальцами по чёрной кожаной обшивке двери, покачал головой.
- Пока лично не пообщаюсь, ничего не могу сказать. Я же не бабушка у подъезда, по внешности судить о человеке и ярлыки лепить. Так что не ломайся, как храмовый Жигуль, рассказывай, кто из них кто!
- Да оба ряженые! - с грустью выдохнул бес. - Настоящих нищих и калек на центральные улицы никто не пропустит. Это же уже просто бизнес, бизнес без чувств и без жалости. Да, кстати, второй, что у магазина, через месяц ко мне записан. Отправлю-ка я его в лабиринт, искать двери в рай. Люблю, знаешь, обманывать обманщиков!
В машине воцарилось тягостное молчание, и чтобы хоть как-нибудь его сгладить, бес включил магнитолу. Из динамиков послышалась мелодия Вальпургиевой ночи Гуно. Потом зазвучал Штраус, отвлекая священника от созерцания одинаковых домов на одинаковых улицах и одинаковых людей в одинаковой одежде.
- Коля, а скажи, куда именно мы едем?
- В женский монастырь. Храмы - это единственное место, куда мне подобным доступа нет совсем. Вот девчонка туда и спряталась. Ну и не в мужской же ей было лезть, сам понимаешь.
Неожиданно для батюшки бес резко вильнул вправо и пропустил едущую на большой скорости по встречной Скорую помощь. После чего махнул рукой ей вдогонку, будто бы что-то кидая.
- А что ты бросил им вдогонку?
- Проклятье небольшое. Чтобы под мостом случилась авария и въезд на мост остался свободным. Тогда они до больницы точно успеют, - пояснил бес и, видя недоумение на лице собеседника, пояснил: - Если у нас с ангелами нет конфликта интересов, то почему бы им не помочь? Мы же не люди - вредить друг другу просто так, от скуки.
И вновь в машине повисло молчание, правда, в этот раз священник и бес молчали больше под Моцарта.
Взмах полосатого жезла из надвигающейся темноты вернул собеседников в реальность.
- Я же велел тебе устроить коридор! – паркуясь, зло прошептал Коля в воздух и тут же вышел из машины, едва она остановилась около патрульного. Но пошёл он не к остановившему его инспектору, а к другому, стоящему в темноте около служебной машины.
- Олег! Олежек! Ежик! - радостно закричал он, делая упор на букву «е». Инспектор тоже бежал навстречу, радостно крича:
- Колян! Братуха! Колёк!
На середине пути мужчины встретились и обнялись, похлопывая друг друга по спине.
- Страх из глаз убери! - всё так же радостно улыбаясь, холодно приказал инспектору Коля. - И немедленно решай вопрос! Минута!
- Юр! Это мой одноклассник, ему можно! - крикнул инспектор своему недоумевающему напарнику, махнул рукой и вместе с Колей подошёл к Соареру. Через минуту Тойота уже увозила своих пассажиров от погрустневшего инспектора.
- Это что, твой подчинённый? - кивнул Дионисий назад, в сторону гаишника.
- Ага. Наказание за доброту мою и милосердие… Молодой он ещё, дурной. Я хоть и стараюсь ругать только с глазу на глаз, а при посторонних лишь хвалить, но сейчас уже не сдержался, извини.
- Да ничего, бывает. Я никому не расскажу! - усмехнулся батюшка. - Да и не поверит никто! А твой подход, про с глазу на глаз, очень мудр!
- Меня этому один старый чёрт научил. Я его всегда считал светлой головой, а потом узнал, что он просто седой!
- Ты мне так и не рассказал про дочь сатаны, Коля! Как она попала в женский монастырь, если вам туда хода нет?
- Ножками, Дэн, ножками! Она же наполовину ангел, по маме. Ну чего ты так смотришь-то на меня? И у сатаны есть грехи молодости! А хороших девочек всегда тянет к плохим парням, тут тоже ничего нового!
- Даже если допустить, что добро и зло способны вместе что-то породить, что само по себе ересь, то как быть с тем, что ангелы по определению бесполые?
- Не усложняй, святоша! У ангелов пол есть! - засмеялся одержимый, выруливая на трассу с короткой полосы разгона. - Поверь на слово тёмному ангелу! Книги о нас писали люди, а люди склонны ошибаться! И кстати, про ересь, тебя за что в эту глушь то сослали?
Отец Дионисий смолчал и озадаченно засопел, делая вид, что рассматривает вечнозеленые сосны, что обступили трассу с обеих сторон. Потом рассмеявшись тряхнул головой и грустно пояснил.
- Говорят что за гордыню. Я гонорары за экзорцизм не в храм принёс, а в хоспис. И теперь вот убран с глаз долой и уже больше не экзорцист.
- Ого! Не ожидал такой откровенности! Могу чего в ответ рассказать, если что интересно было.
- Скажи, а экстрасенсы - тоже ваши сотрудники? Или просто мошенники? - не поворачивая головы, спросил Дионисий.
- Да по-разному. Это же не овечки, чтобы их всех по головам считать. Есть наши, тёмные. Есть ваши, светлые. Но большинство всё-таки просто мошенники с грамотно поставленной речью и умением убеждать. Хотя есть ещё два вида пастырей. Это сектанты, и они точно все мошенники, а их дела за гранью добра и зла. А есть шаманы, сыны природы и волонтёры мира духов. Эти не подчиняются никому, а при случае могут дать такой отпор, что мама не горюй!
Батюшка с интересом выслушал собеседника и, задумчиво покачав головой, проговорил:
- Коля! Я тут по поводу оплаты определился. Хочу, чтобы вылечился Егор, сын моей прихожанки Марины. У него…
Но одержимый лишь тяжело вздохнул.
- Я знаю, что с ним, знаю. Извини, но тут мы бессильны. Мы напрямую жизни не даём и не отбираем. Ну а последняя стадия - это уже приговор в любом случае. Извини…
Несколько минут мужчины ехали молча. Бес раздражённо выключил магнитолу и, сосредоточенно потерев висок, предложил:
- Я могу сделать по-другому. В любом роддоме, где скажешь, я дам любым пятерым младенцам талант врачевателя - скажем, как у Парацельса. Теоретически, когда они вырастут, то смогут победить самые страшные из существующих ныне болезней. Я это сделаю не в уплату, твоё желание остается с тобой. Это просто от меня, в благодарность.
- Давай, конечно, но сразу пятерым? И такой серьёзный талант? И почему победить только теоретически? - недоверчиво спросил священник, буравя взглядом беса. Его собеседник вновь грустно вздохнул и нехотя пояснил:
- А нет подвоха. В прошлый и позапрошлый раз было по три человека. И ни один из них врачом не стал! Ты только представь себе, Дэн: люди с талантом Гиппократа продают туалетную бумагу и грузят ящиками автозапчасти! А всего-то и нужно было в молодости поверить в свои способности, в своё призвание, в мечту, в конце концов!
- Молодость, она такая, глупая... А беглянке твоей сколько лет?
- Да тоже молодая. Ещё пяти тысяч нет, юношеский максимализм, переходной возраст. Сам понимаешь...
- Ну ничего себе, малолетка! А чего ей в аду-то не жилось?
- А ты думаешь, подростки чем-то отличаются? Я тебя умоляю! Те же бунты против родителей, те же поиски своей индивидуальности и своего пути. В данном случае - нежелание продолжить трудовую династию врагов рода человеческого. Не хочу я, говорит, папенька, зло творить! Жалко, мол, грешников мучить из века в век, жалко в соблазн живых людей вводить! Папаша Люций с ней и так и так, но всё бесполезно! Как впитала в себя идеи гуманизма, так хоть кол на голове теши! Хочу, говорит, посвятить себя помощи и служению людям! Люций стал тогда и про сожжённых знахарок напоминать, и про забитых камнями философов, и особенно про тех, кто ушёл во власть, медицину или армию, чтобы сделать мир лучше, а теперь имеют у нас отдельные апартаменты. Словом, показал всю глупость этой затеи. А дочь упёрлась: нет и всё! Ну Сатана и ляпнул тогда: мол, с таким подходом к тебе к мамочке в гости пора. А эта дурёха и сбежала. Вот скажи, какому отцу такое понравится? У Сатаны нервный срыв, переживает, что он плохой отец. Боится за дочь, ибо знает, на что способны люди, лучше других. А чтобы заставить дочь вернуться, он может или устроить апокалипсис, или обратиться за помощью к её матери, то есть к своей бывшей. Сам понимаешь, Дэн, при таком раскладе апокалипсис выглядит как-то предпочтительнее.
Не нашедший что ответить Дионисий вновь промолчал, а бес не счёл нужным продолжать, сосредоточившись на дороге. Трасса ложилась под колёса мягко и бесшумно, будто вата под новогоднюю ёлку. Многорычажная подвеска полуспортивного купе отлично отрабатывала мелкие неровности дороги. Более крупные объезжал или пускал между колёс Коля, а точнее тот, кто временно управлял его телом. На небе уже давно выступили звезды, выткав на чёрном полотне Вселенной свои холодные узоры.
"А Вакулу чёрт нёс на себе!" - внезапно подумал священнослужитель и провалился в сон, окончательно капитулировав перед более чем недельным недосыпом.
Вдалеке виднелась шахматная доска, по которой сами собой сновали фигуры, как и положено, чёрного и белого цветов. Кому они подчинялись, было не видно, но Дионисий и так это прекрасно понял. Белых фигур было очень мало, и неожиданно в голове у бывшего экзорциста появилось чёткое осознание, что его место там, среди белых фигур. Неведомая сила подхватила батюшку и повлекла вперёд, к доске, на которой решались судьбы мира. Но чем ближе была доска, чем отчетливее виднелись фигуры, тем страшнее становилось Дионисию. Ведь вблизи терялись различия и все фигуры были одинаково серыми, одинаково…одинаковыми! На белых одеждах ангелов было столько же грязи, сколько светлых пятен на чёрных одеяниях демонов. Словно почувствовав разочарование Дионисия, несущая его сила прекратила полёт. Священник вначале почувствовал легкость и невесомость, а потом рухнул